Как закалялась сталь. Часть 1

Роман Николая Островского "Как закалялась сталь"

ГЛАВА ПЕРВАЯ

- Кто из вас перед праздником приходил ко мне домой отвечать урок встаньте!
Обрюзглый человек в рясе, с тяжелым крестом на шее угрожающе посмотрел на учеников.
Маленькие злые глазки точно прокалывали всех шестерых, поднявшихся со скамеек, - четырех мальчиков, и двух девочек. Дети боязливо посматривали на
человека в рясе.
- Вы садитесь, - махнул поп в сторону девочек. Те быстро сели,
облегченно вздохнув.

Глазки отца Василия сосредоточились на четырех фигурках.
- Идите-ка сюда, голубчики!
Отец Василий поднялся, отодвинул стул и подошел вплотную к сбившимся в кучу ребятам:
- Кто из вас, подлецов, курит? Все четверо тихо ответили:
- Мы не курим, батюшка. Лицо попа побагровело.
- Не курите, мерзавцы, а, махорку кто в тесто насыпал? Не курите? А вот мы сейчас посмотрим! Выверните карманы! Ну, живо! Что я вам говорю? Выворачивайте!

Трое начали вынимать содержимое своих карманов на стол. Поп внимательно просматривал швы, ища следы табака, но не нашел ничего и принялся за четвертого - черноглазого, в серенькой рубашке и синих штанах с заплатами на коленях:
- А ты что, как истукан, стоишь? Черноглазый, глядя с затаенной ненавистью, глухо ответил:
- У меня нет карманов, - и провел руками по зашитым швам.
- А-а-а, нет карманов! Так ты думаешь, я не знаю, кто мог сделать такую подлость - испортить тесто! Ты думаешь, что и теперь останешься в школе?
Нет, голубчик, это тебе даром не пройдет. В прошлый раз только твоя мать
упросила оставить тебя, ну а теперь уж конец. Марш из класса! - Он больно
схватил за ухо и вышвырнул мальчишку в коридор, закрыв за ним дверь.
Класс затих, съежился. Никто не понимал, почему Павку Корчагина выгнали
из школы. Только Сережка Брузжак, друг и приятель Павки, видел, как Павка
насыпал попу в пасхальное тесто горсть махры там, на кухне, где ожидали попа
шестеро неуспевающих учеников. Им пришлось отвечать уроки уже на квартире у
попа.
Выгнанный Павка присел на последней ступеньке крыльца. Он думал о том,
как ему явиться домой и что сказать матери, такой заботливой, работающей с
утра до поздней ночи кухаркой у акцизного инспектора.
Павку душили слезы.
"Ну что мне теперь делать? И все из-за этого проклятого попа. И на
черта я ему махры насыпал? Сережка подбил. "Давай, говорит, насыплем гадюке
вредному". Вот и всыпали. Сережке ничего, а меня, наверное, выгонят".
Уже давно началась эта вражда с отцом Василием. Как-то подрался Павка с
Левчуковым Мишкой, и его оставили "без обеда". Чтобы не шалил в пустом
классе, учитель привел шалуна к старшим, во второй класс. Павка уселся на
заднюю скамью.
Учитель, сухонький, в черном пиджаке, рассказывал про землю, светила.
Павка слушал, разинув рот от удивления, что земля уже существует много
миллионов лет и что звезды тоже вроде земли. До того был удивлен услышанным,
что даже пожелал встать и сказать учителю: "В законе божием не так
написано", но побоялся, как бы не влетело.
По закону божию поп всегда ставил Павке пять. Все тропари, Новый и
Ветхий завет знал он назубок: твердо знал, в какой день что произведено
богом. Павка решил расспросить отца Василия. На первом же уроке закона, едва
поп уселся в кресло, Павка поднял руку и, получив разрешение говорить,
встал:
- Батюшка, а почему учитель в старшем классе говорит, что земля миллион
лет стоит, а не как в законе божием - пять тыс... - и сразу осел от
визгливого крика отца Василия:
- Что ты сказал, мерзавец? Вот ты как учишь слово божие!
Не успел Павка и пикнуть, как поп схватил его за оба уха и начал
долбить головой об стенку. Через минуту, избитого и перепуганного, его
выбросили в коридор.
Здорово попало Павке и от матери.
На другой день пошла она в школу и упросила отца Василия принять сына
обратно. Возненавидел с тех пор попа Павка всем своим существом. Ненавидел и
боялся. Никому не прощал он своих маленьких обид: не забывал и попу
незаслуженную порку, озлобился, затаился.
Много еще мелких обид перенес мальчик от отца Василия: гонял его поп за
дверь, целыми неделями в угол ставил за пустяки и не спрашивал у него ни
разу уроков, а перед пасхой из-за этого пришлось ему с неуспевающими к попу
на дом идти сдавать. Там, на кухне, и всыпал Павка махры в пасхальное тесто.
Никто не видел, а все же поп сразу узнал, чья это работа,
...Урок окончился, детвора высыпала во двор и обступила Павку. Он хмуро
отмалчивался. Сережка Брузжак из класса не выходил, чувствовал, что и он
виноват, но помочь товарищу ничем не мог.
В открытое окно учительской высунулась голова заведующего школой Ефрема
Васильевича, и густой бас его заставил Павку вздрогнуть.
- Пошлите сейчас же ко мне Корчагина! - крикнул он.
И Павка с заколотившимся сердцем пошел в учительскую.

Хозяин станционного буфета, пожилой, бледный, с бесцветными,
вылинявшими глазами, мельком взглянул на стоявшего в стороне Павку:
- Сколько ему лет?
- Двенадцать, - ответила мать.
- Что же, пусть останется. Условие такое: восемь рублей в месяц и стол
в дни работы, сутки работать, сутки дома - и чтоб не воровать.
- Что вы, что вы! Воровать он не будет, я ручаюсь, - испуганно сказала
мать.
- Ну, пусть начинает сегодня же работать, - приказал хозяин и,
обернувшись к стоящей рядом с ним за стойкой продавщице, попросил: - Зина,
отведи мальчика в судомойню, скажи Фросеньке, чтобы дала ему работу вместо
Гришки.
Продавщица бросила нож, которым резала ветчину, и, кивнув Павке
головой, пошла через зал, пробираясь к боковой двери, ведущей в судомойню.
Павка последовал за ней. Мать торопливо шла вместе с ним, шепча ему наспех:
- Ты уж, Павлушка, постарайся, не срамись. И, проводив сына грустным
взглядом, пошла к выходу.
В судомойне шла работа вовсю: гора тарелок, вилок, ножей высилась на
столе, и несколько женщин перетирали их перекинутыми через плечо
полотенцами. Рыженький мальчик с всклокоченными, нечесаными волосами, чуть
старше Павки, возился с двумя огромными самоварами.
Судомойня была наполнена паром из большой лохани с кипятком, где мылась
посуда, и Павка первое время не мог разобрать лиц работавших женщин. Он
стоял, не зная, что ему делать и куда приткнуться.
Продавщица Зина подошла к одной из моющих посуду женщин и, взяв ее за
плечо, сказала:
- Вот, Фросенька, новый мальчик вам сюда вместо Гришки. Ты ему
растолкуй, что надо делать.
Обращаясь к Павке и указав на женщину, которую только что назвала
Фросенькой, Зина проговорила:
- Она здесь старшая. Что она тебе скажет, то и делай. - Повернулась и
пошла в буфет.
- Хорошо, - тихо ответил Павка и вопросительно взглянул на стоявшую
перед ним Фросю. Та, вытирая пот со лба, глядела на него сверху вниз, как бы
оценивая его достоинства, и, подвертывая сползавший с локтя рукав, сказала
удивительно приятным, грудным голосом:
- Дело твое, милай, маленькое: вот этот куб нагреешь, значит, утречком,
и чтоб в нем у тебя всегда кипяток был, дрова, конечно, чтобы наколол, потом
вот эти самовары тоже твоя работа. Потом, когда нужно, ножики и вилочки
чистить будешь и помои таскать. Работки хватит, милай, упаришься, - говорила
она костромским говорком с ударением на "а", и от этого ее говорка и
залитого краской лица с курносым носиком Павке стало как-то веселее.
"Тетка эта, видно, ничего", - решил он про себя и, осмелев, обратился к
Фросе:
- А что мне сейчас делать, тетя?
Сказал и запнулся. Громкий хохот работавших в судомойне женщин покрыл
его последние слова:
- Ха-ха-ха!.. У Фросеньки уж и племянник завелся...
- Ха-ха!.. - смеялась больше всех сама Фрося. Павка из-за пара не
разглядел ее лица, а Фросе всего было восемнадцать лет.
Уже совсем смущенный, он повернулся к мальчику и спросил:
- Что мне делать надо сейчас?
Но мальчик на вопрос только хихикнул:
- Ты у тети спроси, она тебе все пропечатает, а я здесь временно. - И,
повернувшись, выскочил в дверь, ведущую на кухню.
- Иди сюда, помогай вытирать вилки, - услышал Павка голос одной из
работающих, уже немолодой судомойки. - Чего ржете-то? Что тут такого
мальчонка сказал? Вот бери-ка, - подала она Павке полотенце, - бери один
конец в зубы, а другой натяни ребром. Вот вилочку и чисть туда-сюда
зубчиками, только чтоб ни соринки не оставалось. У нас за это строго.
Господа вилки просматривают, и если заметят грязь - беда: хозяйка в три
счета прогонит.
- Как хозяйка? - не понял Павел. - Ведь у вас хозяин тот, что меня
принимал.
Судомойка засмеялась:
- Хозяин у нас, сынок, вроде мебели, тюфяк он. Всему голова здесь
хозяйка. Ее сегодня нет. Вот поработаешь - увидишь.
Дверь в судомойню открылась, и в нее вошли трое официантов, неся груды
грязной посуды.
Один из них, широкоплечий, косоглазый, с крупным четырехугольным лицом,
сказал:
- Пошевеливайтесь живее. Сейчас придет двенадцатичасовой, а вы
копаетесь.
Глядя на Павку, он спросил:
- А это кто?
- Это новенький, - ответила Фрося.
- А, новенький, - проговорил он, - Ну, так вот, - тяжелая рука его
опустилась на плечо Павки и толкнула к самоварам, - они у тебя всегда должны
быть готовы, а они видишь, - один затух, а другой еле дышит. Сегодня это
тебе так пройдет, а завтра если повторится, то получишь по морде. Понял?
Павка, не говоря ни слова, принялся за самовары.
Так началась его трудовая жизнь. Никогда Павка не старался так, как в
свой первый рабочий день. Понял он: тут не дома, где можно мать не
послушать. Косоглазый ясно сказал, что если не послушаешь - в морду.
Разлетались искры из толстопузых четырехведерных самоваров, когда Павка
раздувал их, натянув снятый сапог на трубу. Хватаясь за ведра с помоями,
летел к сливной яме, подкладывал под куб с водой дрова, сушил на кипящих
самоварах мокрые полотенца, делал все, что ему говорили. Поздно вечером
уставший Павка отправился вниз, на кухню. Пожилая судомойка Анисья,
посмотрев на дверь, скрывшую Павку, сказала:
- Ишь мальчонка-то какой-то ненормальный, мотается, как сумасшедший. Не
с добра, видно, послали работать-то.
- Да, парень справный, - сказала Фрося, - такого подгонять не надо.
- Убегается скоро, - возразила Луша, - все сначала стараются...
В семь часов утра, измученный бессонной ночью и бесконечной беготней,
Павка передал кипящие самовары своей смене - толстоморденькому мальчишке с
нахальными глазками.
Удостоверившись, что все в порядке и самовары кипят, мальчишка, засунув
руки в карманы, цыкнув сквозь сжатые зубы слюной и с видом презрительного
превосходства взглянув на Павку слегка белесоватыми глазами, сказал тоном,
не допускающим возражения:
- Эй ты, шляпа! Завтра приходи, в шесть часов на смену.
- Почему в шесть? - спросил Павка. - Ведь сменяются в семь.
- Кто сменяется, пусть сменяется, а ты приходи в шесть. А будешь много
гавкать, то сразу поставлю тебе блямбу на фотографию. Подумаешь, пешка,
только что поступил и уже форс давит.
Судомойки, сдавшие свое дежурство вновь прибывшим, с интересом
наблюдали за разговором двух мальчиков. Нахальный тон и вызывающее поведение
мальчишки разозлили Павку. Он подвинулся на шаг к своей смене, приготовясь
влепить мальчишке хорошего леща, но боязнь быть прогнанным в первый же день
работы остановила его. Весь потемнев, он сказал:
- Ты потише, не налетай, а то обожжешься. Завтра приду в семь, а
драться я умею не хуже тебя; если захочешь попробовать - пожалуйста.
Противник отодвинулся на шаг к кубу и с удивлением смотрел на
взъерошенного Павку. Такого категорического отпора он не ожидал и немного
опешил.
- Ну, ладно, посмотрим, - пробормотал он.
Первый день прошел благополучно, и Павка шагал домой с чувством
человека, честно заработавшего свой отдых. Теперь он тоже трудится, и никто
теперь не скажет ему, что он дармоед.
Утреннее солнце лениво подымалось из-за громады лесопильного завода.
Скоро и Павкин домишко покажется. Вот здесь, сейчас же за усадьбой
Лещинского.
"Мать, наверное, не спит, а я с работы возвращаюсь, - думал Павка и
пошел быстрее, посвистывая. - Получилось не так уж скверно, что меня из
школы выперли. Все равно проклятый поп не дал бы житья, а теперь я на него
плевать хотел, - рассуждал Павка, подходя к дому, и, открывая калитку,
вспомнил: - А тому, белобрысому, обязательно набью морду, обязательно".
Мать возилась во дворе с самоваром. Увидев сына, спросила тревожно:
- Ну, как?
- Хорошо, - ответил Павка.
Мать хотела о чем-то предупредить. Он понял - в раскрытое окно комнаты
виднелась широкая спина брата Артема.
- Что, Артем приехал? - спросил он, смутившись.
- Вчера приехал и останется здесь. Служить будет в депо.
Павка не совсем уверенно открыл дверь в комнату.
Громадная фигура, сидевшая за столом спиной к нему, повернулась, и на
Павку глянули из-под густых черных бровей суровые глаза брата.
- А, пришел, махорочник? Ну, ну, здорово!
Не предвещала Павке ничего приятного беседа с приехавшим братом.
"Артем уже все знает, - подумал Павка. - Артем может и отругать и
поколотить".
Побаивался Павлик Артема.
Но Артем, видно, драться не собирался; он сидел на табурете, опершись
локтями о стол, и смотрел на Павку неотрывающимся взглядом - не то
насмешливо, не то презрительно.
- Так ты, говоришь, университет уже закончил, все науки прошел, теперь
за помои принялся? - сказал Артем.
Павка уставился глазами в потрескавшуюся половицу, внимательно изучая
высунувшуюся шляпку гвоздика. Но Артем поднялся из-за стола и пошел в кухню.
"Обойдется, видно, без припарки", - облегченно вздохнул Павка.
Во время чаепития Артем спокойно расспрашивал Павку о происшедшем в
классе.
Павка рассказал все.
- И что с тобой будет дальше, когда ты таким хулиганом растешь? - с
грустью проговорила мать. - Ну, что нам с ним делать? И в кого он такой
уродился? Господи боже мой, сколько я мучений с этим мальчишкой перенесла, -
жаловалась она.
Артем, отодвинув от себя пустую чашку, сказал, обращаясь к Павке:
- Ну, так вот, браток. Раз уж так случилось, держись теперь настороже,
на работе фокусов не выкидывай, а выполняй все что надо; ежели и оттуда тебя
выставят, то я тебя так разрисую, что дальше некуда. Запомни это. Довольно
мать дергать. Куда, черт, ни ткнется - везде недоразумение, везде
чего-нибудь отчебучит. Но теперь уж шабаш. Отработаешь годок - буду просить
взять учеником в депо, потому в тех помоях человека из тебя не будет. Надо
учиться ремеслу. Сейчас еще мал, но через год попрошу - может, примут. Я
сюда перевожусь и здесь работать буду. Мамка служить больше не будет. Хватит
ей горб гнуть перед всякой сволочью, но ты смотри, Павка, будь человеком.
Он поднялся во весь свой громадный рост, надел висевший на спинке стула
пиджак и бросил матери:
- Я пойду по делу на часок. - И, согнувшись у притолоки двери, вышел.
Уже во дворе, проходя мимо окна, сказал: - Там тебе привез сапоги и ножик,
мамка даст.

Буфет вокзала торговал беспрерывно целые сутки.
Железнодорожный узел соединял пять линий. Вокзал плотно был набит
людьми и только на два-три часа ночью, в перерыв между двумя поездами,
затихал. Здесь, на вокзале, сходились и разбегались в разные стороны сотни
эшелонов. С фронта на фронт. Оттуда с искалеченными, с искромсанными людьми,
а туда с потоком новых людей в серых однообразных шинелях.
Два года провертелся Павка на этой работе. Кухня и судомойня - вот все,
что он видел за эти два года. В громадной подвальной кухне - лихорадочная
работа. Работало двадцать с лишним человек. Десять официантов сновали из
буфета в кухню.
Получал уже Павка не восемь, а десять рублей. Вырос за два года, окреп.
Много мытарств прошел он за это время. Коптился в кухне полгода поваренком,
вылетел опять в судомойню - выбросил всесильный шеф: не понравился
несговорчивый мальчонка, того и жди, что пырнет ножом за зуботычину. Давно
бы уже прогнали за это с работы, но спасала его неиссякаемая
трудоспособность. Работать мог Павка больше всех, не уставая.
В горячие для буфета часы носился как угорелый с подносами, прыгая
через четыре-пять ступенек вниз, в кухню, и обратно.
Ночами, когда прекращалась толкотня в обоих залах буфета, внизу, в
кладовушках кухни, собирались официанты. Начиналась бесшабашная азартная
игра: в "очко", в "девятку". Видел Павка не раз кредитки, лежавшие на
столах. Не удивлялся Павка такому количеству денег, знал, что каждый из них
за сутки своего дежурства чаевыми получал по тридцать - сорок рублей. По
полтинничку, по рублику собирали. А потом напивались и резались в карты.
Злобился на них Павка.
"Сволочь проклятая! - думал он. - Вот Артем - слесарь первой руки, а
получает сорок восемь рублей, а я десять; они гребут в сутки столько и за
что? Поднесет - унесет. Пропивают и проигрывают".
Считал их Павка, так же как хозяев, чужими, враждебными. "Они здесь,
подлюги, лакеями ходят, а жены да сыночки по городам живут, как богатые".
Приводили они своих сынков в гимназических мундирчиках, приводили и
расплывшихся от довольства жен. "А денег у них, пожалуй, больше, чем у тех
господ, которым прислуживают", - думал Павка. Не удивлялся он и тому, что
происходило ночами в закоулках кухни да на складах буфетных; знал Павка
хорошо, что всякая посудница и продавщица недолго наработает в буфете, если
не продаст себя за несколько рублей каждому, кто имел здесь власть и силу.
Заглянул Павка в самую глубину жизни, на ее дно, в колодезь, - и
затхлой плесенью, болотной сыростью пахнуло на него, жадного ко всему
новому, неизведанному.
Не удалось Артему устроить брата учеником в депо: моложе пятнадцати лет
не брали. Ожидал Павка дня, когда выйдет отсюда, тянуло к огромному
каменному закопченному зданию.
Частенько бывал он там у Артема, ходил с ним осматривать вагоны и
старался чем-нибудь помочь.
Особенно скучно стало, когда ушла с работы Фрося.
Не было уже смеющейся, веселой девушки, и Павка острее почувствовал,
как крепко он сдружился с ней. Приходя утром в судомойню, слушая сварливые
крики беженок, ощущал какую-то пустоту и одиночество.

В ночной перерыв, подкладывая в топку куба дрова, Павка присел на
корточках перед открытой дверцей; прищурившись, смотрел на огонь - хорошо
было от теплоты печки. В судомойне никого не было.
Не заметил, как мысли вернулись к тому, что было недавно, к Фросе, и
отчетливо всплыла картина.
...В субботу, в ночной перерыв, спускался Павка вниз по лестнице, в
кухню. На повороте из любопытства влез на дрова, чтобы заглянуть в
кладовушку, где обычно собирались игроки.
А игра там была в полном разгаре. Побуревший от волнения Заливанов
держал банк.
На лестнице послышались шаги. Обернулся: сверху спускался Прохошка.
Павка залез под лестницу, пережидая, когда тот пройдет в кухню. Под
лестницей было темно, и Прохощка видеть его не мог.
Прохошка повернул вниз, и Павке было видно его широкую спину и большую
голову.
Сверху по лестнице еще кто-то сбегал поспешными легкими шагами, и Павка
услыхал знакомый голос:
- Прохошка, подожди.
Прохошка остановился и, обернувшись, посмотрел вверх.
- Тебе чего? - буркнул он.
Шаги на лестнице застучали вниз, и Павка узнал Фросю.
Она взяла официанта за рукав и прерывающимся, сдавленным голосом
сказала:
- Прохошка, где же те деньги, которые тебе дал поручик?
Прохор резко отдернул руку.
- Что? Деньги? А разве я тебе не дал? - говорил он озлобленно-резко.
- Но ведь он дал тебе триста рублей. - И в голосе Фроси слышались
приглушенные рыдания.
- Триста рублей, говоришь? - ехидно проговорил Прохошка. - Что же, ты
хочешь их получить? Не больно ли дорого, сударыня, для судомойки? Я думаю,
хватит и тех пятидесяти, что я дал. Подумаешь, какое счастье! Почище
барыньки, с образованием - и то таких денег не берут. Скажи спасибо за это -
ночку поспать и пятьдесят целковых схватить. Нет дураков. Десятку-две я тебе
еще дам, и кончено, а не будешь дурой - еще подработаешь, я тебе протекцию
составлю. - И, бросив последние слова, Прохошка повернулся и пошел в кухню.
- Подлюга, гад! - крикнула ему вдогонку Фрося и, прислонясь к дровам,
глухо зарыдала.
Не передать, не рассказать чувств, которые охватили Павку, когда он
слушал этот разговор и, стоя в темноте под лестницей, видел вздрагивающую и
бьющуюся о поленья головой Фросю. Не сказался Павка, молчал, судорожно
ухватившись за чугунные подставки лестницы, а в голове пронеслось и застряло
отчетливо, ясно:
"И эту продали, проклятые. Эх, Фрося, Фрося..."
Еще глубже и сильнее затаилась ненависть к Прохошке, и все окружающее
опостылело и стало ненавистным. "Эх, была бы сила, избил бы этого подлеца до
смерти! Почему я не большой и сильный, как Артем?"
Огоньки в печке вспыхивали и гасли, дрожали их красные языки, сплетаясь
в длинный голубоватый виток; казалось Павке, что кто-то насмешливый,
издевающийся показывает ему свой язык.
Тихо было в комнате, лишь потрескивало в топке, и у крана слышался стук
равномерно падающих капель.
Климка, поставив на полку последнюю ярко начищенную кастрюлю, вытирал
руки. На кухне никого не было. Дежурный повар и кухонщицы спали в
раздевалке. На три ночных часа затихала кухня, и эти часы Климка всегда
проводил наверху у Павки. По-хорошему сдружился поваренок с черноглазйм
кубовщиком. Поднявшись наверх, Климка увидел Павку сидящим на корточках
перед раскрытой топкой. Павка заметил на стене тень от знакомой
взлохмаченной фигуры и проговорил, не оборачиваясь:
- Садись, Климка.
Поваренок забрался на сложенные поленья и, улегшись на них, посмотрел
на сидевшего молча Павку и проговорил, улыбаясь:
- Ты что, на огонь колдуешь?
Павка с трудом оторвал глаза от огненных языков. На Климку смотрели два
огромных блестящих глаза. В них Климка увидел невысказанную грусть. Первый
раз увидел Климка эту грусть в глазах товарища.
- Чудной ты, Павка, сегодня какой-то. - И, помолчав, затем спросил: -
Случилось у тебя что-нибудь?
Павка поднялся и сел рядом с Климкой.
- Ничего не случилось, - ответил он глуховато. - Тяжело мне здесь,
Климка. - И руки его, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
- Что это на тебя сегодня нашло? - продолжал приподнявшийся на локтях
Климка.
- Сегодня нашло, говоришь? Всегда находило, как только попал сюда
работать. Ты погляди, что здесь делается! Работаем как верблюды, а в
благодарность тебя по зубам бьет кто только вздумает, и ни от кого защиты
нет. Нас с тобой хозяева нанимали им служить, а бить всякий право имеет, у
кого только сила есть. Ведь хоть разорвись, всем сразу не угодишь, а кому не
угодишь, от того и получай. Уж так стараешься, чтобы делать как следует,
чтобы никто придраться не мог, кидаешься во все концы, но все равно
кому-нибудь не донесли вовремя - и по шее...
Климка испуганно перебил его:
- Ты не кричи так, а то зайдет кто - услышит.
Павка вскочил:
- Ну и пусть слышит, все равно уйду отсюда. Пути очищать от снега и то
лучше, а здесь... могила, жулик на жулике сидит. Денег у них сколько у всех!
А нас за тварей считают, с дивчатами что хотят, то и делают; а которая
хорошая, не поддается, выгоняют в два счета. Тем куда деваться? Набирают
беженок, бесприютных, голодающих. Те за хлеб держатся, тут хоть поесть
смогут, и на все идут из-за голода.
Он говорил это с такой злобой, что Климка, опасаясь, что кто-нибудь
услышит их разговор, вскочил и закрыл дверь, ведущую в кухню, а Павка все
говорил о накипевшем у него на душе.
- Вот ты, Климка, молчишь, когда тебя бьют. Почему молчишь?
Павка сел на табуретку у стола и устало склонил голову на ладонь.
Климка наложил в топку дров и тоже сел у стола.
- Читать не будем сегодня? - спросил он Павку.
- Книжки нет, - ответил Павка, - киоск закрыт.
- Что, разве он не торгует сегодня? - удивился Климка.
- Забрали продавца жандармы. Нашли у него что-то, - ответил Павка.
- За что?
- За политику, говорят.
Климка недоуменно посмотрел на Павку:
- А что эта политика означает? Павка пожал плечами:
- Черт его знает. Говорят, ежели кто против царя идет, так политикой
зовется.
Климка испуганно дернулся:
- А разве есть такие?
- Не знаю, - ответил Павка.
Дверь открылась, и в судомойню вошла заспанная Глаша:
- Вы это чего не спите, ребятки? На час задремать можно, пока поезда
нет. Иди, Павка, я за кубом погляжу.

Кончилась Павкина служба раньше, чем он ожидал, и так кончилась, как он
и не предвидел.
В один из морозных январских дней дорабатывал Павка свою смену и
собирался уходить домой, но сменявшего его парня не было. Пошел Павка к
хозяйке и заявил, что уходит домой, но та не отпускала. Пришлось усталому
Павке отстукивать вторые сутки, и к ночи он совсем выбился из сил. В перерыв
надо было наливать кубы и кипятить их к трехчасовому поезду. Отвернул кран
Павка - вода не шла. Водокачка, видно, не подала. Оставил кран открытым,
улегся на дрова и уснул: усталость одолела.
Через несколько минут забулькал, заурчал кран, и вода полилась в бак,
наполнила его до краев и потекла по кафельным плитам на пол судомойни, в
которой, как обычно, никого не было. Воды наливалось все больше и больше.
Она залила пол и просочилась под дверь в зал.
Ручейки подбирались под вещи и чемоданы спящих пассажиров. Никто этого
не замечал, и только когда вода залила лежавшего на полу пассажира и тот,
вскочив на ноги, закричал, все бросились к вещам. Поднялась суматоха.
А вода все прибывала и прибывала.
Убиравший со стола во втором зале Прохошка кинулся на крик пассажиров
и, прыгая через лужи, подбежал к двери и с силой распахнул ее. Вода,
сдерживаемая дверью, потоком хлынула в зал.
Крики усилились. В судомойню вбежали дежурные официанты. Прохошка
бросился к спящему Павке.
Удары один за другим сыпались на голову совершенно одуревшего от боли
мальчика.
Он со сна ничего не понимал. В глазах вспыхивали яркие молнии, и жгучая
боль пронизывала все тело.
Избитый, едва доплелся домой.
Утром Артем, угрюмый, насупившийся, расспрашивал Павку обо всем
случившемся.
Павка рассказал все, как было.
- Кто тебя бил? - глухо спросил Артем.
- Прохошка.
- Ладно, лежи.
Артем надел кожух и, не говоря ни слова, вышел.
- Могу я видеть официанта Прохора? - спросил у Глаши незнакомый
рабочий.
- Он сейчас зайдет, подождите, - ответила она. Громадная фигура
прислонилась к притолоке.
- Ладно, подожду.
Прохор, тащивший на подносе целый ворох посуды, толкнув ногой дверь,
вошел в судомойню.
- Вот этот самый, - сказала Глаша, указывая на Прохора.
Артем шагнул вперед и, тяжело опустив руку на плечо официанта, спросил,
глядя в упор:
- За что Павку, брата моего, бил?
Прохор хотел освободить плечо, но страшный удар кулака свалил его на
пол; он пытался подняться, но второй удар, страшнее первого, пригвоздил его
к полу.
Испуганные посудницы шарахнулись в сторону.
Артем повернулся и пошел к выходу.
Прохошка с разбитым в кровь лицом ворочался на полу. Артем из депо
вечером не вернулся.
Мать узнала: сидит Артем в жандармском отделении.
Через шесть суток вернулся Артем вечером, когда мать спала. Подошел к
сидевшему на кровати Павке и спросил ласково:
- Что, поправился, браток? - Присел рядом. - Бывает и хуже. - И,
помолчав, добавил: - Ничего, пойдешь на электростанцию, я уже о тебе
говорил. Там делу научишься.
Павка крепко сжал обеими руками громадную руку Артема.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В маленький городок вихрем ворвалась ошеломляющая весть: "Царя
скинули!"
В городке не хотели верить.
С приползшего в пургу поезда на перрон выкатились два студента с
винтовками поверх шинели и отряд революционных солдат с красными повязками
на рукавах. Они арестовали станционных жандармов, старого полковника и
начальника гарнизона. И в городке поверили. По снежным улицам к площади
потянулись тысячи людей.
Жадно слушали новые слова: "свобода, равенство, братство".
Прошли дни, шумливые, наполненные возбуждением и радостью. Наступило
затишье, и только красный флаг над зданием городской управы, где хозяевами
укрепились меньшевики и бундовцы, говорил о происшедшей перемене. Все
остальное осталось по-прежнему.
К концу зимы в городке разместился гвардейский кавалергардский полк. По
утрам ездили эскадронами на станцию ловить дезертиров, бежавших с
Юго-Западного фронта.
У кавалергардов лица сытые, народ рослый, здоровенный. Офицеры все
больше графы да князья, погоны золотые, на рейтузах канты серебряные, все,
как при царе, - словно и не было революции.
Прошагал мимо семнадцатый год. Для Павки, Климки и Сережки Брузжака
ничего не изменилось. Хозяева остались старые. Только в дождливый ноябрь
стало твориться что-то неладное. Зашевелились на вокзале новые люди, все
больше из окопных солдат с чудным прозвищем "большевики".
Откуда такое название, твердое, увесистое, - никому невдомек.
Трудновато гвардейцам дезертиров с. фронта сдерживать. Все чаще
лопались вокзальные стекла от ружейной трескотни. С фронта срывались целыми
группами и при задержке отбивались штыками. В начале декабря хлынули целыми
эшелонами.
Гвардейцы вокзал запрудили, удержать думали, но их пулеметными
трещотками ошарашили. К смерти привычные люди из вагонов высыпали.
В город гвардейцев загнали серые фронтовики. Загнали и на вокзал
воротились, и дальше двинулись эшелон за эшелоном.

Весной тысяча девятьсот восемнадцатого года трое друзей шли от Сережки
Брузжака, где резались в "шестьдесят шесть". По дороге завернули в садик
Корчагина. Прилегли на траву. Было скучно. Все привычные занятия надоели.
Начали думать, как бы лучше денек провести. За спиной зацокали копыта
лошади, и на дорогу вынесся всадник. Конь одним рывком перепрыгнул канаву,
отделявшую шоссе от низенького забора садика. Конник махнул нагайкой
лежавшим Павке и Климке:
- Эй, хлопцы мои, сюда!
Павка и Климка вскочили на ноги и подбежали к забору. Всадник был весь
в пыли, толстым слоем серой дорожной пыли были покрыты сбитая на затылок
фуражка, защитная гимнастерка и защитные штаны. На крепком солдатском ремне
висел наган и две немецкие бомбы.
- Тащите воды попить, ребятки! - попросил всадник и, когда Павка
побежал в дом за водой, обратился к глазевшему на него Сережке: - Скажи,
паренек, какая власть в городе?
Сережка, торопясь, стал рассказывать приезжему все городские новости:
- Никакой власти у нас нет уже две недели. Самооборона у нас власть.
Все жители по очереди ходят ночью город охранять. А вы кто такие будете? - в
свою очередь задал он вопрос.
- Ну, много будешь знать - скоро состаришься, - с улыбкой ответил
всадник.
Из дому бежал Павка, держа в руках кружку с водой.
Всадник жадно, залпом, выпил ее до дна, передал кружку Павке, рванул
поводья и, взяв с места в карьер, помчался к сосновой опушке.
- Кто это был? - недоуменно спросил Павка Климку.
- Откуда я знаю? - ответил тот, пожав плечами.
- Наверно, смена власти опять будет. Потому и Лещинские вчера выехали.
А раз богатые утекают - значит, придут партизаны, - окончательно и твердо
разрешил этот политический вопрос Сережка.
Доводы его были настолько убедительны, что с ним сразу согласились и
Павка и Климка.
Не успели ребята как следует поговорить об этом, как по шоссе зацокали
копыта. Все трое бросились к забору.
Из лесу, из-за дома лесничего, чуть видного ребятам, двигались люди,
повозки, а совсем недалеко по шоссе - человек пятнадцать конных с винтовками
поперек седла. Впереди конных двое: один - пожилой, в защитном френче,
перепоясанном офицерскими ремнями, с биноклем на груди, а рядом с ним -
только что виденный ребятами всадник. На френче у пожилого - красный бант.
- А я что говорил? - толкнул Павку локтем в бок Сережка. - Видишь,
красный бант. Партизаны. Лопни мои глаза - партизаны... - И, гикнув от
радости, птицей переметнулся через забор на улицу.
Оба приятеля последовали за ним. Все трое стоял" теперь на краю шоссе и
смотрели на подъезжающих.
Всадники подъехали совсем близко. Знакомый ребятам кивнул им и, указав
нагайкой на дом Лещинских, спросил:
- Кто в этом доме живет?
Павка, стараясь не отстать от лошади всадника" рассказывал:
- Здесь адвокат Лещинский живет. Вчера сбежал. Вас, видно, испугался...
- Ты откуда знаешь, кто мы такие? - спросил, улыбаясь, пожилой.
Павка, указывая на бант, ответил:
- А это что? Сразу видать...
На улицу высыпали жители, с любопытством рассматривая входивший в город
отряд. Наши приятели стояли у шоссе и тоже смотрели на запыленных, усталых
красногвардейцев.
Когда прогромыхало по камням единственное в отряде орудие и проехали
повозки с пулеметами, ребята двинулись за партизанами и разошлись по домам
лишь после того, как отряд остановился в центре города и стал размещаться по
квартирам.
Вечером в большой гостиной дома Лещинских, где остановился штаб отряда,
за большим с резными ножками столом сидело четверо: трое из комсостава и
командир отряда товарищ Булгаков - пожилой, с проседью в волосах.
Булгаков, развернув на столе карту губернии, водил по ней ногтем,
оттискивая линии, и говорил, обращаясь к сидевшему напротив скуластому, с
крепкими зубами:
- Ты говоришь, товарищ Ермаченко, что здесь надо будет драться, а я
думаю - надо утром отходить. Хорошо бы даже ночью, да люди устали. Наша
задача - успеть отойти к Казатину, пока немцы не добрались туда раньше нас.
Оказывать сопротивление с нашими силами - это же смешно... Одно орудие и
тридцать снарядов, двести штыков и шестьдесят сабель - грозная сила... Немцы
идут железной лавиной. Драться мы сможем, только соединившись с другими
отходящими красными частями. Ведь мы должны иметь в виду, товарищ, что,
кроме немцев, мы имеем по пути много разных контрреволюционных банд. Мое
мнение - завтра же утром отходить, взорвав мостик за станцией. Пока немцы
будут его налаживать, пройдет два-три дня. По железной дороге их продвижение
будет задержано. Вы как думаете, товарищи? Давайте решим, - обратился он к
сидящим за столом.
Сидевший наискосок от Булгакова Стружков пожевал Губами, посмотрел на
карту, потом на Булгакова и наконец с трудом выдавил застрявшие в горле
слова:
- Я... под... держиваю Булгакова.
Самый молодой, в рабочей блузе, согласился:
- Булгаков говорит дело.
И только Ермаченко, тот, что днем говорил с ребятами, отрицательно
мотнул головой:
- На черта же мы тогда отряд собирали? Чтобы отходить перед немцами без
драки? По-моему, нам надо здесь с ними стукнуться. Надоело драпака
задавать... Ежели бы на меня, то я дрался бы здесь обязательно. - Он резко
отодвинул стул, поднялся и зашагал по комнате.
Булгаков неодобрительно посмотрел на него:
- Драться надо с толком, Ермаченко. А бросать людей на верный разгром и
уничтожение - этого мы не можем делать. Да это и смешно.
За нами движется целая дивизия с тяжелой артиллерией, бронемашинами...
Не надо ребячиться, товарищ Ермаченко... - И, уже обращаясь к остальным,
закончил: - Итак, решено - завтра утром отходим.
- Следующий вопрос - о связи, - продолжал совещание Булгаков. -
Поскольку мы отходим последними, на нас ложится задача по организации работы
в тылу у немцев. Здесь - крупный железнодорожный узел, городишко имеет два
вокзала. Мы должны позаботиться о том, чтобы на станции работал надежный
товарищ, сейчас мы решим, кого из своих оставить здесь для налаживания
работы. Намечайте кандидатуры.
- Я думаю, что здесь должен остаться матрос Жухрай, - сказал Ермаченко,
подходя к столу. - Во-первых, Жухрай из здешних мест. Во-вторых, он слесарь
и монтер - сможет устроиться работать на станции. С нашим отрядом Федора
никто не видел - он приедет лишь ночью. Парень он мозговитый и здесь дело
наладит. По-моему, это самый подходящий человек. Булгаков кивнул головой:
- Правильно, я с тобой согласен, Ермаченко. Вы, товарищи, не
возражаете? - обратился он к остальным. - Нет. Значит, вопрос исчерпан. Мы
оставляем Жухраю денег и мандат на работу.
- Теперь третий, последний вопрос, товарищи, - произнес Булгаков. - Это
вопрос об оружии, находящемся в городе. Здесь имеется целый склад винтовок -
двадцать тысяч штук, оставшихся еще от царской войны. Сложены они в
крестьянском сарае и лежат там, забытые всеми. Мне сообщил об этом
крестьянин - хозяин сарая. Хочет избавиться от них... Оставлять немцам этот
склад, конечно, нельзя... Я считаю, нужно его сжечь. И сейчас же, чтобы к
утру все было готово. Только поджигать-то опасно: сарай стоит на краю
города, среди бедняцких дворов. Могут загореться крестьянские постройки.
Крепко сбитый, со щетиной давно не бритой бороды, Стружков шевельнулся:
- За... за... чем... поджигать? Я д... думаю раз... раздать оружие
на... населению.
Булгаков быстро повернулся к нему:
- Раздать, говоришь?
- Правильно. Вот это правильно! - восхищенно воскликнул Ермаченко. -
Раздать его рабочим и остальному населению, кто захочет. Будет по крайней
мере чем почесать бока немцам, когда прижмут до края. Зажимать ведь, как
полагается, крепко будут. А когда станет невмоготу, возьмутся ребята за
оружие. Стружков правильно сказал: раздать. Хорошо бы даже в деревеньку
завести. Мужички припрячут поглубже, а как немцы станут реквизировать
подчистую, эти винтовочки-то ой как нужны будут!
Булгаков засмеялся:
- Да, но ведь немцы прикажут сдать оружие и все его снесут.
Ермаченко запротестовал:
- Ну, не все снесут. Кто снесет, а кто и оставит. Булгаков
вопросительно обвел глазами сидящих.
- Раздадим, раздадим винтовки, - поддержал Ермаченко и Стружкова
молодой рабочий.
- Ну что же, значит, раздадим, - согласился Булгаков. - Вот и все
вопросы, - сказал он, вставая из-за стола. - Теперь мы сможем до утра
отдохнуть. Когда приедет Жухрай, пусть зайдет ко мне. Я побеседую с ним. А
ты, Ермаченко, пойди проверь посты.
Оставшись один, Булгаков прошел в соседнюю с гостиной спальню хозяев и,
разостлав на матраце шинель, лег.

Утром Павка возвращался с электростанции. Уже целый год работал он
подручным кочегара.
В городке царило необычайное оживление. Это оживление сразу бросилось
ему в глаза. По дороге все чаще и чаще встречались жители, несущие по одной,
по две и по три винтовки. Павка заспешил домой, не понимая, в чем дело.
Возле усадьбы Лещинского садились на лошадей вчерашние его знакомые.
Вбежав в дом, наскоро помывшись и узнав от матери, что Артема еще нет,
Павка выскочил и помчался к Сережке Брузжаку, жившему на другом конце
города.
Сережка был сыном помощника машиниста. Его отец имел собственный
маленький домик и такое же маленькое хозяйство. Сережки дома не оказалось.
Мать его, полная белолицая женщина, недовольно посмотрела на Павку:
- А черт его знает, где он! Сорвался чуть свет, носит его нелегкая.
Оружие, говорит, где-то раздают, так он, наверное, там и есть. Всыпать вам
розог надо, сопливым воякам. Распустились уж чересчур. Сладу нет. Два вершка
от горшка, а туды же, за оружие. Ты ему, подлецу, скажи: если хоть один
патрон в дом принесет, голову оторву. Натащит всякой дряни, а потом отвечай
за него. А ты что, тоже туда собрался?
Но Павка уже не слушал сварливой Сережкиной мамаши и выкатился на
улицу.
По шоссе шел мужчина и нес на каждом плече по винтовке.
- Дядя, скажи, где достал? - подлетел к нему Павка.
- А там, на Верховине, раздают.
Павка помчался что есть духу по указанному адресу. Пробежав две улицы,
он наткнулся на мальчишку, тащившего тяжелую пехотную винтовку со штыком.
- Где взял ружье? - остановил его Павка.
- Напротив школы раздают отрядники, но уже ничего нет. Все разобрали.
Целую ночь давали, одни ящики пустые лежат. А я вторую несу, - с гордостью
закончил мальчишка. Сообщенная новость страшно огорчила Павку.
"Эх, черт, надо было сразу бежать туда, а не идти домой! - с отчаянием
думал он. - И как это я проморгал?"
И вдруг, осененный мыслью, круто повернулся и, нагнав тремя прыжками
уходившего мальчишку, с силой рванул винтовку у него из рук.
- У тебя уже одно есть - хватит. А это мне, - тоном, не допускающим
возражения, заявил Павка.
Мальчишка, взбешенный грабежом среди белого дня, бросился на Павку, но
тот отпрыгнул шаг назад и, выставив вперед штык, крикнул:
- Отскочь, а то наколешься!
Мальчишка заплакал с досады и побежал обратно, ругаясь от бессильной
злобы. А Павка, удовлетворенный, помчался домой. Перемахнул через забор,
вбежал в сарайчик, примостил на балках под крышей добытую винтовку и,
радостно посвистывая, вошел в дом.

Хороши вечера на Украине летом в таких маленьких городишках-местечках,
как Шепетовка, где середина - городок, а окраины - крестьянские.
В такие тихие летние вечера вся молодежь на улицах. Дивчата, парубки -
все у своих крылечек, в садах, палисадниках, прямо на улице, на сваленных
для застройки бревнах, группами, парочками. Смех, песни.
Воздух дрожит от густоты и запаха цветов. Глубоко в небе чуть-чуть
поблескивают светлячками звезды, и голос слышен далеко-далеко...
Любит свою гармонь Павка. Любовно ставит на колено певучую двухрядку
венскую. Пальцы ловкие - клавиши чуть тронут, пробегут, сверху вниз быстро,
с перебором. Вздохнут басы, и засыплет гармоника лихую, заливистую...
Извивается гармоника, и как тут в пляс не ударишься? Не утерпишь - ноги
сами движутся. Жарко дышит гармоника, - хорошо жить на свете!
Сегодня вечером было особенно весело. Собралась на бревнах, у дома, где
жил Павка, молодежь смешливая, а звонче всех - Галочка, соседка Павкина.
Любит дочь каменотеса потанцевать, попеть с ребятами. Голос у нее - альт,
грудной, бархатистый. Побаивается ее Павка. Язычок у нее острый. Садится она
рядом с Павкой на бревнах, обнимает его крепко и хохочет:
- Эх ты, гармонист удалой! Жаль, не дорос маленько парень, а то бы
хороший муженек для меня был. Люблю гармонистов, тает мое сердце перед ними.
Краснеет Павка до корней волос, - хорошо, вечером не видно.
Отодвигается от баловницы, а та его крепко держит, - не пускает.
- Ну, куда ж ты, миленький, убегаешь? Ну и женишок, - шутит она.
Чувствует Павка плечом ее упругую грудь, и от этого становится как-то
тревожно, волнующе, а кругом смех будоражит обычно тихую улицу.
Павка упирается рукой в плечо Галочки и говорит:
- Ты мне мешаешь играть, отодвинься.
И снова взрыв хохота, поддразнивания, шутки. Вмешивается Маруся:
- Павка, сыграй что-нибудь грустное, чтобы за душу брало.
Медленно растягиваются меха, пальцы тихо перебирают. Знакомая всем,
родная мелодия. Галина первая подхватывает ее. За ней - Маруся и остальные:

3iбралися всi бурлаки
до рiдноп хати,
тут нам мило,
тут нам любо,
в журбi заспiвати

И уносятся вдаль, к лесу, звонкие молодые голоса, поющие песню.
- Павка! - это голос Артема.
сдвигает меха гармоники, застегивает
Павка ремни.
- Зовут, я пошел.
Маруся говорит упрашивающе:
- Ну, посиди еще, поиграй немного. Успеешь домой.
Но Павка спешит:
- Нет. Завтра еще поиграем, а сейчас идти надо. Артем зовет, - и бежит
через улицу к домику.
Открыв дверь в комнатку, видит - за столом сидит Роман, товарищ Артема,
и еще третий - незнакомый.
- Ты меня звал? - спросил Павка.
Артем кивнул на Павку головой и обратился к незнакомцу:
- Вот он самый и есть, братишка мой. Тот протянул Павке узловатую руку.
- Вот что, Павка, - обратился Артем к брату. - Ты говоришь, что у вас
на электростанции монтер заболел. Завтра узнай, не примут ли они на его
место знающего человека. Если нужно, то придешь и скажешь.
Незнакомец вмешался:
- Нет, я дойду с ним вместе. Сам с хозяином и поговорю.
- Конечно, нужно. Ведь сегодня станция и не пошла, потому что Станкович
заболел. Хозяин два раза прибегал - все искал кого-нибудь заменить, да не
нашел. А пускать станцию с одним кочегаром не решился. А монтер тифом
заболел.
- Ну вот, дело и сделано, - сказал незнакомец. - Завтра я за тобой
зайду, и пойдем вместе, - обратился он к Павке.
- Хорошо.
Павка встретился с серыми спокойными глазами незнакомца, внимательно
изучавшими его. Твердый, немигающий взгляд несколько смутил Павку. Серый
пиджак, застегнутый сверху донизу, на широкой, крепкой спине был сильно
натянут - видно, хозяину он был тесен. Плечи с головой соединяла крепкая
воловья шея, и весь он был налит силой, как старый коренастый дуб.
Прощаясь, Артем проговорил:
- Пока, всего хорошего, Жухрай. Завтра пойдешь с братишкой и уладишь
все дело.
Немцы вошли в город через три дня после ухода отряда. Об их прибытии
сообщил гудок паровоза на станции, осиротевшей за последние дни. По городу
разнеслась весть:
- Немцы идут.
И город закопошился, как раздраженный муравейник, хотя давно все знали,
что немцы должны прийти. Но в это как-то слабо верили. И вот эти страшные
немцы не где-то идут, а уже здесь, в городе.
Все жители прилипли к заборам, калиткам. На улицу выходить боялись.
А немцы шли цепочкой по обеим сторонам, оставляя шоссе свободным, в
темно-зеленых мундирах, с винтовками наперевес. На винтовках - широкие, как
ножи, штыки. На головах - тяжелые стальные шлемы. За спинами - громадные
ранцы. И шли они от станции к городу беспрерывной лентой, шли настороженно,
готовые каждую минуту к отпору, хотя отпора давать им никто и не собирался.
Впереди шагали два офицера с маузерами в руках. Посредине шоссе -
гетманский старшина, переводчик, в синем украинском жупане и папахе.
Собрались немцы в каре на площади в центре города. Забили в барабан.
Собралась небольшая толпа осмелевших обывателей. Гетманец в жупане вылез на
крыльцо аптеки и громко прочитал приказ коменданта майора Корфа.
Приказ гласил:
1.
"Приказываю:
Всем гражданам города снести в течение 24 часов имеющееся у них
огнестрельное и холодное оружие. За неисполнение настоящего приказа -
расстрел.
2.
В городе объявляется военное положение, и хождение после 8 часов вечера
воспрещается.
Комендант города майор Корф".

В доме, где раньше находилась городская управа, а после революции
помещался Совет рабочих депутатов, разместилась немецкая комендатура. У
крыльца дома стоял часовой, уже не в стальном шлеме, а в парадной каске, с
огромным императорским орлом. Тут же, во дворе, было складочное место для
сносимого оружия.
Целый день напуганный угрозой расстрела обыватель сносил оружие.
Взрослые не показывались. Оружие несли молодежь и мальчуганы. Немцы никого
не задерживали.
Те, кто не хотел нести, ночью выбрасывали оружие прямо на шоссе, и
утром немецкий патруль собирал его, складывал на военную повозку и увозил в
комендатуру.
В первом часу дня, когда вышел срок сдачи оружия, немецкие солдаты
подсчитывали свои трофеи. Всего сданных винтовок было четырнадцать тысяч
штук. Итак, шесть тысяч винтовок немцы обратно не получили. Повальные
обыски, произведенные ими, дали очень незначительные результаты.
На рассвете следующего дня за городом, у старого еврейского кладбища,
были расстреляны двое рабочих-железнодорожников, у которых при обыске были
найдены спрятанные винтовки.

Артем, выслушав приказ, поспешил домой. Во дворе он встретил Павку,
взял его за плечи и тихо, но настойчиво спросил:
- Ты что-нибудь принес домой со склада? Павка собирался умолчать о
винтовке, но врать брату не хотелось, и все рассказал.
Пошли к сараю вместе. Артем достал заложенную за балки винтовку, вынул
из нее затвор, снял штык и, взяв винтовку за дуло, размахнулся и со всей
силой ударил о столб забора. Приклад разлетелся. Остатки винтовки были
выброшены далеко в пустырь за садиком. Штык и затвор Артем бросил в уборную.
Проделав все это, Артем повернулся к брату:
- Ты уже не маленький, Павка, понимаешь, что с оружием играть незачем.
Я тебе всерьез говорю - ничего в дом не носи. Ты знаешь, за это жизнью можно
теперь поплатиться. Смотри не обманывай меня, а то принесешь, найдут, меня
же первого и расстреляют. Тебя-то, сморкача, трогать не будут. Времена
теперь собачьи, понимаешь?
Павка обещал ничего не носить.
Когда шли оба через двор в дом, у ворот Лещинских остановилась коляска.
Из нее выходили адвокат с женой и их дети - Нелли и Виктор.
- Прилетели птички, - злобно проговорил Артем. - Эх, и кутерьма
начнется, едят его мухи! - И вошел в дом.
Весь день Павка грустил о винтовке. В это время его приятель Сережка
трудился изо всех сил в старом заброшенном сарае, разгребая лопатой землю у
стены. Наконец яма была готова. Сережка сложил в нее замотанные в тряпки три
новенькие винтовки, добытые им при раздаче. Отдавать их немцам он не
собирался - не для того мучился целую ночь, чтобы расстаться со своей
добычей.
Засыпав яму землей, он плотно утрамбовал ее, натащил на выровненное
место кучу мусора и старого хлама. Критически осмотрев результаты своего
труда и найдя их удовлетворительными, снял с головы фуражку и вытер со лба
пот.
"Ну, теперь пускай ищут. А если найдут, то чей сарай - неизвестно".

Павка незаметно сблизился с суровым монтером, который уже месяц как
работал на электростанции.
Жухрай показывал подручному кочегара устройство динамо и приучал его к
работе.
Смышленый мальчишка понравился матросу. Жухрай частенько приходил к
Артему по свободным дням. Рассудительный и серьезный матрос терпеливо
выслушивал все рассказы о житье-бытье, особенно когда мать жаловалась на
проказы Павки. Он умел так успокаивающе подействовать на Марию Яковлевну,
что та забывала свои невзгоды и становилась бодрее.
Как-то раз Жухрай остановил Павку во дворе электростанции, среди
сложенных штабелей дров, и, улыбнувшись, спросил:
- Мать рассказывает, ты драться любишь. "Он у меня, говорит, драчливый,
как петух". - Жухрай рассмеялся одобрительно. - Драться вообще не вредно,
только надо знать, кого бить и за что бить.
Павка, не зная, смеется над ним Жухрай или говорит серьезно, ответил:
- Я зря не дерусь, всегда по справедливости. Жухрай неожиданно
предложил:
- Хочешь, научу тебя драться по-настоящему? Павка удивленно на него
посмотрел:
- Как так - по-настоящему?
- А вот посмотришь.
И Павка прослушал первую короткую лекцию по английскому боксу.
Нелегко досталась Павке эта наука, но усвоил он ее прекрасно. Не раз
летел он кубарем, сбитый с ног ударом кулака Жухрая, но учеником оказался
прилежным и терпеливым.
В один из жарких дней Павка, придя от Климки, послонявшись по комнате и
не найдя себе работы, решил забраться на любимое местечко - на крышу
сторожки, стоявшей в углу сада, за домом. Он прошел через двор, вошел в
садик и, дойдя до дощатого сарая, по выступам забрался на крышу. Пробравшись
сквозь густые ветви вишен, склонившихся над сараем, он выбрался на середину
крыши и прилег на солнышке.
Одной стороной сторожка выходила в сад Лещинских, и если добраться до
края, виден весь сад и одна сторона дома. Павка высунул голову над выступом
и увидел часть двора со стоявшей там коляской. Видно было, как денщик
немецкого лейтенанта, поместившегося у Лещинских на квартире, чистил щеткой
вещи своего начальника. Павка не раз видел лейтенанта у ворот усадьбы.
Лейтенант был приземистый, краснощекий, с маленькими подстриженными
усиками, в пенсне и фуражке с лакированным козырьком. Знал Павка, что
лейтенант помещается в боковой комнате, окно которой выходило в сад и было
видно с крыши.
Сейчас лейтенант сидел за столом и что-то писал, потом взял написанное
и вышел. Передав письмо денщику, он пошел по дорожке сада к калитке,
выходящей на улицу. У витой беседки лейтенант остановился - видно, с кем-то
говорил. Из беседки вышла Нелли Лещинская. Взяв ее под руку, лейтенант пошел
с ней к калитке, и оба вышли на улицу.
Все это наблюдал Павка. Он уже собирался заснуть, когда увидел, что в
комнату лейтенанта вошел денщик, повесил на вешалку мундир, открыл окно в
сад и, убрав комнату, вышел, прикрыв за собой дверь. Тотчас же Давка увидел
его у конюшни, где стояли лошади.
В открытое окно Павке была хорошо видна вся комната. На столе лежали
какие-то ремни и еще что-то блестящее.
Подталкиваемый нестерпимым зудом любопытства, Павка тихо перелез с
крыши на ствол черешни и спустился в сад Лещинских. Согнувшись, в несколько
скачков он добежал до раскрытого окна и заглянул в комнату. На столе лежали
пояс с портупеей и кобура с прекрасным двенадцатизарядным "манлихером".
У Павки захватило дух. Несколько секунд в нем происходила борьба, но,
захлестнутый отчаянной дерзостью, он перегнулся, схватил кобуру и, вытащив
из нее новый вороненый револьвер, спрыгнул в сад. Оглянувшись по сторонам,
осторожно сунул револьвер в карман и бросился через сад к черешне.
Вскарабкавшись быстро, по-обезьяньи, на крышу, Павка оглянулся назад. Денщик
мирно разговаривал с конюхом. В саду было тихо... Он сполз с сарая и
помчался домой.
Мать возилась на кухне, приготовляя обед, и не обратила на Павку
внимания.
Схватив лежавшую за сундуком тряпку, Павка сунул ее в карман, незаметно
выскользнул в дверь, пробежал через сад, перелез через забор и выбрался на
дорогу, ведущую к лесу. Придерживая рукой тяжело бивший по ноге револьвер,
что есть мочи помчался к старому, завалившемуся кирпичному заводу.
Ноги едва касались земли, ветер свистел в ушах.
У старого кирпичного завода было тихо. Кое-где провалившаяся деревянная
крыша, горы разбитого кирпича и разрушающиеся обжигные печи наводили тоску.
Все здесь поросло бурьяном. И только трое друзей иногда собирались сюда для
своих игр. Павка знал много потаенных местечек, где можно спрятать
украденное сокровище.
Забравшись в пролом печи, он осторожно оглянулся, но дорога была пуста.
Тихо шумели сосны, легкий ветерок крутил придорожную пыль. Крепко пахло
смолой.
На самом дне печи, в уголке, положил Павка завернутый в тряпку
револьвер, закрыл его пирамидкой старых кирпичей. Выбравшись оттуда, завалил
кирпичами вход в старую печь, заметил расположение кирпичей и, выйдя на
дорогу, медленно пошел назад.
Ноги в коленях чуть дрожали.
"Чем все это кончится?" - думал он, и сердце сжималось как-то
тягуче-тревожно.
На электростанцию пошел раньше времени, чтобы только не быть дома. Взял
у сторожа ключ и открыл широкую дверь, ведущую в помещение, где стояли
двигатели. И, пока чистил поддувало, накачивал в котел воду и растапливал
топку, думал:
"Что теперь делается на даче Лещинских?"
Уже поздно, часов в одиннадцать, к Павке зашел Жухрай, отозвал его во
двор и тихо спросил:
- Почему у вас обыск был сегодня? Павка испуганно вздрогнул:
- Как обыск?
Жухрай, помолчав, добавил:
- Да, дело неважное. Ты не знаешь, что они искали?
Павка хорошо знал, что искали, но рассказать о краже револьвера не
решился. Весь вздрагивая от тревоги, он спросил:
- Артема арестовали?
- Никого не арестовали, но все в доме перерыли вверх дном.
От этих слов стало немного легче, но тревога не проходила. Несколько
минут каждый думал о своем. Один из них, зная причину обыска, тревожился о
последствиях, другой не знал и от этого настораживался.
"Черт их знает, может, пронюхали про меня что-нибудь! Артему обо мне
ничего не известно, а почему у него обыск? Надо быть поосторожней", - думал
Жухрай.
Разошлись молча к своей работе.
А в усадьбе был большой переполох.
Лейтенант, обнаружив отсутствие револьвера, вызвал денщика; узнав, что
револьвер пропал, он, обычно корректный, сдержанный, ударил денщика со всего
размаха в ухо; тот, качнувшись от удара, стоял, вытянувшись в струнку, и,
виновато мигая глазами, покорно ожидал дальнейшего.
Вызванный для объяснения адвокат тоже возмущался и извинялся перед
лейтенантом за то, что в его доме случилась такая неприятность.
Присутствовавший при этом Виктор Лещинский высказал отцу предположение,
что револьвер могли украсть соседи, в особенности хулиган Павел Корчагин.
Отец поспешно стал объяснять лейтенанту мысль сына, и тот немедленно дал
распоряжение вызвать наряд для обыска.
Обыск не дал никаких результатов. Случай с пропажей револьвера убедил
Павку в том, что даже и такие рискованные предприятия иногда оканчиваются
благополучно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Тоня стояла у раскрытого окна. Она скучающе смотрела на знакомый,
родной ей сад, на окружающие его стройные тополя, чуть вздрагивающие от
легкого ветерка. И не верилось, что целый год она не видела родной усадьбы.
Казалось, что только вчера она оставила все эти с детства знакомые места и
вернулась сегодня с утренним поездом.
Ничего здесь не изменилось: такие же аккуратно подстриженные ряды
малиновых кустов, все так же геометричны расчерченные дорожки, засаженные
любимыми цветами мамы - анютиными глазками. Все в саду чистенько и прибрано.
Всюду видна педантичная рука ученого лесовода. И Тоне скучно от этих
расчищенных, расчерченных дорожек.
Тоня взяла недочитанный роман, открыла дверь на веранду, спустилась по
лестнице в сад, толкнула маленькую крашеную калиточку и медленно пошла к
станционному пруду у водокачки.
Миновав мостик, она вышла на дорогу. Дорога была как аллея. Справа
пруд, окаймленный вербой и густым ивняком. Слева начинался лес.
Она направилась было к прудам, на старую каменоломню, но остановилась,
заметив внизу у пруда взметнувшуюся удочку.
Нагнувшись над кривой вербой, раздвинула рукой ветви ивняка и увидела
загорелого парнишку, босого, с засученными выше колен штанами. Сбоку стояла
ржавая жестяная банка с червями. Парень был увлечен своим занятием и не
замечал пристального взгляда Тони.
- Разве здесь рыба ловится? Павка сердито оглянулся.
Держась за вербу, низко нагнувшись к воде, стояла незнакомая девушка.
На ней была белая матроска с синим в полоску воротником и светло-серая
короткая юбка. Носочки с каемочкой плотно обтягивали стройные загорелые ноги
в коричневых туфельках. Каштановые волосы были собраны в тяжелый жгут.
Рука с удочкой чуть вздрогнула, гусиный поплавок кивнул головкой, и от
него разбежалась кругами всколыхнувшаяся ровная гладь воды.
А голосок сзади взволнованно:
- Клюет, видите, клюет...
Павел совсем растерялся, дернул удочку. Вместе с брызгами воды вынырнул
вертящийся на крючке червячок.
"Ну, теперь половишь черта с два! Принес леший вот эту", - раздраженно
думал Павка и, чтобы скрыть свою неловкость, закинул удочку подальше в воду
- между двух лопухов, как раз туда, куда закидывать не следовало: крючок мог
зацепиться за корягу.
Сообразил и, не оборачиваясь, прошипел в сторону сидевшей наверху
девушки:
- Чего вы галдите? Так вся рыба разбежится. И услыхал сверху
насмешливое, издевающееся:
- Она давно уже разбежалась от одного вашего вида. Разве днем ловят? Эх
вы, горе-рыбак!
Это было уже слишком для старавшегося соблюсти приличие Павки. Он встал
и, надвинув на лоб кепку, что всегда у него являлось признаком злости,
проговорил, подбирая наиболее деликатные слова:
- Вы бы, барышня, ушивались куда-нибудь, что ли.
Глаза Тони чуть-чуть сузились, заискрились промелькнувшей улыбкой.
- Разве я вам мешаю?
В голосе ее уже не было насмешки, было в нем что-то дружеское,
примиряющее, и Павка, собравшийся нагрубить этой невесть откуда взявшейся
"барышне", был обезоружен.
- Что же, смотрите, если охота. Мне места не жалко, - согласился он и,
присев, опять глянул на поплавок. Тот приблизился к лопуху, и было ясно, что
крючок зацепился за корень. Потянуть его Павка не решался.
"Если зацепится, тогда не оторвешь. А эта, конечно, смеяться будет.
Хоть бы ушла", - рассуждал он.
Но Тоня, усевшись поудобнее на чуть покачивающуюся изогнутую вербу,
положила на колени книгу и стала наблюдать за загорелым черноглазым
грубияном, так нелюбезно встретившим ее и теперь нарочито не обращавшим на
нее внимания.
Павке хорошо видно в зеркальной воде отражение сидящей девушки. Она
читает, а он потихоньку тянет зацепившуюся лесу. Поплавок ныряет; леса,
упираясь, натягивается.
"Зацепилась, проклятая!" - мелькает мысль, а косым взглядом видит в
воде смеющуюся мордочку. Через, мостик у водокачки прошли двое молодых людей
- гимназисты-семиклассники. Один - сын начальника депо, инженера Сухарько,
белобрысый, веснушчатый семнадцатилетний балбес и повеса Рябой Шурка, как
прозвали его в училище, с хорошей удочкой, с лихо закушенной папироской.
Рядом - Виктор Лещинский, стройный, изнеженный юноша.
Сухарько, подмигивая, нагнувшись к Виктору, говорил:
- Девочка эта с изюмом, другой такой здесь нет. Уверяю,
ро-ман-ти-че-ская особа. В Киеве учится в шестом классе, к отцу на лето
приехала. Он здесь главный лесничий. Она знакома с моей сестрой Лизой. Я
как-то письмецо ей подкатил в таком, знаешь, возвышенном духе. Влюблен,
дескать, безумно и с трепетом ожидаю вашего ответа. И даже из Надсона
выскреб стихотвореньице подходящее.
- Ну и что же? - с любопытством спросил Виктор.
Сухарько, немного смущенный, проговорил:
- Да ломается, знаешь, задается. Не порть бумаги, говорит. Но это
всегда так сначала бывает. Я в этих делах стреляная птица. Знаешь, неохота
возиться - долго ухаживать да притоптывать. Куда лучше, пойдешь вечерком в
ремонтные бараки и за трешку такую красавицу выберешь, что язычком
оближешься. И безо всякого ломанья. Мы с Валькой Тихоновым ходили - ты
дорожного мастера знаешь? Виктор презрительно сморщился:
- Ты занимаешься такой гадостью, Шура? Шура пожевал папироску, сплюнул
и бросил насмешливо:
- Подумаешь, чистоплюй какой. Знаем, чем занимаетесь.
Виктор, перебивая его, спросил:
- Так ты меня с этой познакомишь?
- Конечно, идем быстрее, пока она не ушла. Вчера она сама утром ловила.
Приятели уже приближались к Тоне. Вынув папироску изо рта, Сухарько,
франтовато изогнувшись, поклонился:
- Здравствуйте, мадемуазель Туманова. Что, рыбу ловите?
- Нет, наблюдаю, как ловят, - ответила Тоня.
- А. вы незнакомы? - заспешил Сухарько, беря Виктора за руку. - Мой
приятель, Виктор Лещинский.
Виктор смущенно подал Тоне руку.
- А почему вы сегодня не ловите? - старался завязать разговор Сухарько.
- Я не взяла удочки, - ответила Тоня.
- Я сейчас принесу еще одну, - заторопился Сухарько. - Вы пока половите
моей, а я сейчас принесу.
Он выполнял данное Виктору слово познакомить его с Тоней и старался
оставить их вдвоем.
- Нет, мы будем мешать. Здесь уже ловят, - ответила Тоня.
- Кому мешать? - спросил Сухарько. - Ах, вот этому? - Он только сейчас
заметил сидевшего у куста Павку. - Ну, этого я выставлю отсюда в два счета.
Тоня не успела ему помешать. Он спустился вниз к удившему Павке.
- Сматывай удочки сейчас же, - обратился Сухарько к Павке. - Ну,
быстрей, быстрей, - говорил он, видя, что Павка спокойно продолжает удить.
Павка поднял голову, посмотрел на Сухарько взглядом, не обещающим
ничего хорошего.
- А ты потише. Чего губы распустил?
- Что-о-о? - вскипел Сухарько. - Ты еще разговариваешь, рвань
несчастная! Пош-шел вон отсюда! - и с силой ударил носком ботинка по банке с
червями. Та перевернулась в воздухе и шлепнулась в воду. Брызги от
разлетевшейся воды попали на лицо Тони.
- Сухарько, как вам не стыдно! - воскликнула она.
Павка вскочил. Он знал, что Сухарько - сын начальника депо, в котором
работал Артем, и если он сейчас ударит в эту рыхлую рыжую рожу, то гимназист
пожалуется отцу, и дело обязательно дойдет до Артема. Это было единственной
причиной, которая удерживала его от немедленной расправы.
Сухарько, чувствуя, что Павел сейчас его ударит, бросился вперед и
толкнул обеими руками в грудь стоявшего у воды Павку. Тот взмахнул руками,
изогнулся, но удержался и не упал в воду.
Сухарько был старше Павки на два года и имел репутацию первого драчуна
и скандалиста.
Парка, получив удар в грудь, совершенно вышел из себя.
- Ах, так! Ну, получай! - и коротким взмахом, руки влепил Сухарько
режущий удар в лицо. Затем, не давая ему опомниться, цепко схватил за
форменную гимназическую куртку, рванул к себе и потащил в воду.
Стоя по колени в воде, замочив свои блестящие ботинки и брюки, Сухарько
изо всех сил старался вырваться из цепких рук Павки. Толкнув гимназиста в
воду, Павка выскочил на берег. Взбешенный Сухарько ринулся за Павкой,
готовый разорвать его на куски.
Выскочив на берег и быстро обернувшись к налетевшему Сухарько, Павка
вспомнил:
"Упор на левую ногу, правая напряжена и чуть согнута. Удар не только
рукой, но и всем телом, снизу вверх, под подбородок".
Рррраз!..
Лязгнули зубы. Взвизгнув от страшной боли в подбородке и от
прикушенного языка, Сухарько нелепо взмахнул руками и тяжело, всем телом,
плюхнулся в воду.
А на берегу безудержно хохотала Тоня. - Браво, браво! - кричала она,
хлопая в ладоши. - Это замечательно!
Схватив удочку, Павка дернул ее и, оборвав зацепившуюся лесу, выскочил
на дорогу.
Уходя, слышал, как Виктор говорил Тоне:
- Это самый отъявленный хулиган Павка Корчагин.

На станции становилось неспокойно. С линии приходили слухи, что
железнодорожники начинают бастовать. На соседней большой станции деповские
рабочие заварили кашу. Немцы арестовали двух машинистов по подозрению в
провозе воззваний. Среди рабочих, связанных с деревней, начались большие
возмущения, вызванные реквизициями и возвращением помещиков в свои
фольварки.
Плетки, гетманских стражников полосовали мужицкие спины. В губернии
развивалось партизанское движение. Уже насчитывалось до десятка партизанских
отрядов, организованных большевиками.
Жухрай в эти дни не знал покоя. Он за время своего пребывания в городке
проделал большую работу. Познакомился со многими
рабочими-железнодорожниками, бывал на вечеринках, где собиралась молодежь, и
создал крепкую группу из деповских слесарей и лесопилыциков. Пробовал
прощупать и Артема. На его вопрос, как Артем смотрит насчет большевистского
дела и партии, здоровенный слесарь ответил ему.
- Знаешь, Федор, я насчет этих партий слабо разбираюсь. Но помочь,
ежели надо будет, всегда готов. Можешь на меня рассчитывать.
Федор и этим остался доволен - знал, что Артем свой парень, и, если что
сказал, то и сделает. "А до партии, видать, еще не дошел человек. Ничего,
времечко теперь такое, что скоро грамоту пройдет", - думал матрос.
Перешел Федор на работу с электростанции в депо. Удобнее было работать:
на электростанции он был оторван от железной дороги.
Движение на дороге было громадное. Немцы увозили в Германию тысячами
вагонов все, что награбили на Украине: рожь, пшеницу, скот...
Неожиданно гетманская стража взяла на станции телеграфиста Пономаренко.
Били его в комендантской жестоко, и, видно, рассказал он про агитацию Романа
Сидоренко, деповского товарища Артема.
За Романом пришли во время работы два немца и гетманец - помощник
станционного коменданта. Подойдя к верстаку, где работал Роман, гетманец, не
говоря ни слова, ударил его нагайкой по лицу.
- Идем, сволочь, за нами! Там поговорим кой о чем, - сказал он. И,
жутко осклабившись, рванул слесаря за рукав. - Там у нас поагитируешь!
Артем, работавший на соседних тисках, бросил напильник и, надвинувшись
всей громадой на гетманца, сдерживая накатывающуюся злобу, прохрипел:
- Как смеешь бить, гад?
Гетманец попятился, отстегивая кобуру револьвера.
Низенький, коротконогий немец скинул с плеча тяжелую винтовку с широким
штыком и лязгнул затвором.
- Хальт! - пролаял он, готовый выстрелить при первом движении.
Верзила-слесарь беспомощно стоял перед этим плюгавеньким солдатом,
бессильный что-либо сделать.
Забрали обоих. Артема через час выпустили, а Романа заперли в багажном
подвале.
Через десять минут в депо никто не работал. Деповские собрались в
станционном саду. К ним присоединились другие рабочие, стрелочники и
работающие на материальном складе. Все были страшно возбуждены. Кто-то
написал воззвание с требованием выпустить Романа и Пономаренко.
Возмущение еще более усилилось, когда примчавшийся к саду с кучей
стражников гетманец, размахивая револьвером, закричал:
- Если не пойдете, сейчас же на месте всех переарестуем! А кое-кого и к
стенке поставим.
Но крики озлобленных рабочих заставили его ретироваться на станцию. Из
города уже летели по шоссе грузовики, полные немецких солдат, вызванные
комендантом станции.
Рабочие стали разбегаться по домам. С работы ушли все, даже дежурный по
станции. Сказывалась Жухраева работа. Это было первое массовое выступление
на станции.
Немцы установили на перроне тяжелый пулемет. Он стоял, как легавая
собака на стойке. Положив руку на рукоять, на корточках около него сидел
немецкий капрал.
Вокзал обезлюдел.
Ночью начались аресты. Забрали и Артема. Жухрай дома не ночевал, его не
нашли.
Собрали всех в громадном товарном пакгаузе и выставили ультиматум:
возврат на работу или военно-полевой суд.
По линии бастовали почти все рабочие-железнодорожники. За сутки не
прошел ни один поезд, а в ста двадцати километрах шел бой с крупным
партизанским отрядом, перерезавшим линию и взорвавшим мосты.
Ночью на станцию пришел эшелон немецких войск, но машинист, его
помощник и кочегар сбежали с паровоза. Кроме воинского эшелона, на станции
ожидали очереди на отправление еще два состава.
Открыв тяжелые двери пакгауза, вошел комендант станции, немецкий
лейтенант, его помощник и группа немцев.
Помощник коменданта вызвал:
- Корчагин, Политовский, Брузжак. Вы сейчас едете поездной бригадой. За
отказ - расстрел на месте. Едете?
Трое рабочих понуро кивнули головами. Их повели под конвоем к паровозу,
а помощник коменданта уже выкрикивал фамилии машиниста, помощника и кочегара
на другой состав.

Паровоз сердито отфыркивался брызгами светящихся искр, глубоко дышал и,
продавливая темноту, мчал по рельсам в глубь ночи. Артем, набросав в топку
угля, захлопнул ногой железную дверцу, потянул из стоявшего на ящике
курносого чайника глоток воды и обратился к старику машинисту Политовскому:
- Везем, говоришь, папаша?
Тот сердито мигнул из-под нависших бровей:
- Да, повезешь, ежели тебя штыком в спину.
- Бросить все и тикать с паровоза, - предложил
Брузжак, искоса поглядывая на сидящего на тендере немецкого солдата.
- Я тоже так думаю, - буркнул Артем, - да вот этот тип за спиной
торчит.
- Да... - неопределенно протянул Брузжак, высовываясь в окно.
Подвинувшись поближе к Артему, Политовский тихо прошептал:
- Нельзя нам везти, понимаешь? Там бой идет, повстанцы пути повзрывали.
А мы этих собак привезем, так они их порешат в два счета. Ты знаешь, сынок,
я при царе не возил при забастовках. И теперь не повезу. До смерти позор
будет, если для своих расправу привезем. Ведь бригада-то паровозная
разбежалась. Жизнью рисковали, а все же разбежались хлопцы. Нам поезд
доставлять никак невозможно. Как ты думаешь?
- Я согласен, папаша, но что ты сделаешь вот с этим? - И он взглядом
показал на солдата.
Машинист сморщился, вытер паклей вспотевший лоб и посмотрел
воспаленными глазами на манометр, как бы надеясь найти там ответ на
мучительный вопрос. Потом злобно, с накипью отчаяния, выругался.
Артем потянул из чайника воды. Оба думали об одном и том же, но никто
не решался первым высказаться. Артему вспомнилось Жухраево:
"Как ты, братишка, насчет большевистской партии и коммунистической идеи
рассматриваешь?"
И его, Артема, ответ:
"Помочь всегда готов, можешь на меня положиться..."
"Хороша помощь, везем карателей..." Политовский, нагнувшись над ящиком
с инструментом бок о бок с Артемом, с трудом выговорил:
- А этого надо порешить. Понимаешь?
Артем вздрогнул. Политовский, скрипнув зубами, добавил:
- Иначе выхода нет. Стукнем, и регулятор в печку, рычаги в печку,
паровоз на снижающий ход - и с паровоза долой.
И, будто скидывая тяжелый мешок с плеч, Артем сказал:
- Ладно.
Артем, нагнувшись к Брузжаку, рассказал помощнику о принятом решении.
Брузжак не скоро ответил. Каждый из них шел на очень большой риск. У
всех оставались дома семьи. Особенно многосемейным был Политовский: у него
дома осталось девять душ. Но каждый сознавал, что везти нельзя.
- Что ж, я согласен, - сказал Брузжак, - но кто ж его... - Он не
договорил понятную для Артема фразу. Артем повернулся к старику, возившемуся
у регулятора, и кивнул головой, как бы говоря, что Брузжак тоже согласен с
их мнением, но тут же, мучимый неразрешимым вопросом, подвинулся к
Политовскому ближе:
- Но как же мы это сделаем? Тот посмотрел на Артема:
- Ты начинай. Ты самый крепкий. Ломом двинем его разок - и кончено. -
Старик сильно волновался.
Артем нахмурился:
- У меня это не выйдет. Рука как-то не поднимается. Ведь солдат, если
разобраться, не виноват. Его тоже из-под штыка погнали.
Политовский блеснул глазами:
- Не виноват, говоришь? Но мы тоже ведь не виноваты, что нас сюда
загнали. Ведь карательный везем. Эти невиноватые расстреливать партизанов
будут, а те что, виноваты?.. Эх ты, сиромаха!.. Здоров, как медведь, а толку
с тебя мало...
- Ладно, - прохрипел Артем, беря лом. Но Политовский зашептал:
- Я возьму, У меня вернее. Ты бери лопату и лезь скидать уголь с
тендера. Если будет нужно, то грохнешь немца лопатой. А я вроде уголь
разбивать пойду.
Брузжак кивнул головой:
- Верно, старик. - И стал у регулятора.
Немец в суконной бескозырке с красным околыш-ком сидел с края на
тендере, поставив между ног винтовку, и курил сигару, изредка посматривая на
возившихся на паровозе рабочих.
Когда Артем полез наверх грести уголь, часовой не обратил на это
особого внимания. А затем, когда Политовский, как бы желая отгрести большие
куски угля с края тендера, попросил его знаком подвинуться, немец послушно
передвинулся вниз, к дверке, ведущей в будку паровоза.
Глухой, короткий удар лома, проломивший череп немцу, поразил Артема и
Брузжака, как ожог. Тело солдата мешком свалилось в проход. Серая суконная
бескозырка быстро окрасилась кровью. Лязгнула ударившаяся о железный борт
винтовка.
- Кончено, - прошептал Политовский, бросая лом, и, судорожно
покривившись, добавил: - Теперь для нас заднего хода нет.
Голос сорвался, но тотчас же, преодолевая дарившее всех молчание,
перешел в крик.
- Вывинчивай, регулятор, живей! - крикнул он. Через десяток минут все
было сделано. Паровоз, лишенный управления, медленно задерживал ход.
Тяжелыми взмахами вступали в огневой круг паровоза темные силуэты
придорожных деревьев и тотчас же снова бежали в безглазую темь. Фонари
паровоза, стремясь пронизать тьму, натыкались на ее густую кисею и
отвоевывали у ночи лишь десяток метров. Паровоз, как бы истратив последние
силы, дышал все реже и реже.
- Прыгай, сынок! - услышал Артем за собой голос Политовского и разжал
руку, державшую поручень. Могучее тело по инерции пролетело вперед, и ноги
твердо толкнулись о вырвавшуюся из-под них землю. Пробежав два шага, Артем
упал, тяжело перевернувшись через голову.
С обеих подножек паровоза спрыгнули сразу еще две тени.

В доме Брузжаков было невесело. Антонина Васильевна, мать Сережи, за
последние четыре дня совсем извелась. От мужа вестей не было. Она знала, что
его вместе с Корчагиным и Политовским взяли немцы в поездную бригаду. Вчера
приходили трое из гетманской стражи и грубо, с ругательствами, допрашивали
ее.
Из этих "слов она смутно догадывалась, что случилось что-то неладное,
и, когда ушла стража, женщина, мучимая тяжелой неизвестностью, повязала
платок, собираясь идти к Марии Яковлевне, надеясь у нее узнать о муже.
Старшая дочь Валя, прибиравшая на кухне, увидев уходившую мать,
спросила:
- Ты далеко, мама?
Антонина Васильевна, взглянув на дочь полными слез глазами, ответила:
- Пойду к Корчагиным. Может, узнаю у них про отца. Если Сережка придет,
то скажи ему: пусть на станцию сходит к Политовским.
Валя, тепло обняв за плечи мать, успокаивала ее, провожая до двери:
- Ты не тревожься, мама.

Мария Яковлевна встретила Брузжак, как и всегда, радушно. Обе женщины
ожидали услышать друг от друга что-либо новое, но после первых же слов
надежда эта исчезла.
У Корчагиных ночью тоже был обыск. Искали Артема. Уходя, приказали
Марии Яковлевне, как только вернется сын, сейчас же сообщить в комендатуру.
Корчагина была страшно перепугана ночным приходом патруля. Она была
одна: Павел, как всегда, ночью работал на электростанции.
Павка пришел рано утром. Выслушав рассказ матери о ночном обыске и
поисках Артема, он почувствовал, как все его существо наполняет гнетущая
тревога за брата. Несмотря на разницу характеров и кажущуюся суровость
Артема, братья крепко любили друг друга. Это была суровая любовь, без
признаний, и Павел ясно сознавал, что нет такой жертвы, которую он не принес
бы без колебания, если бы она была нужна брату.
Он, не отдыхая, побежал на станцию в депо искать Жухрая, но не нашел
его, а от знакомых рабочих ничего не смог узнать ни о ком из уехавших. Не
знала ничего и семья машиниста Политовского. Павка встретил во дворе Бориса,
самого младшего сына Политовского. От него он узнал, что ночью был обыск у
Политовских. Искали отца.
Так ни с чем и вернулся Павка к матери, устало завалился на кровать и
сразу потонул в беспокойной сонной зыби.

Валя оглянулась на стук в дверь.
- Кто там? - спросила она и откинула крючок. В открытой двери появилась
рыжая всклокоченная голова Марченко. Климка, видно, быстро бежал. Он
запыхался и покраснел от бега.
- Мама дома? - спросил он Валю.
- Нет ушла.
- А куда ушла?
- Кажется, к Корчагиным. - Валя задержала за рукав собравшегося было
бежать Климку.
Тот нерешительно посмотрел на девушку:
- Да так, знаешь, дело у меня к ней есть.
- Какое дело? - затормошила парня Валя. - Ну, говори же скорей, медведь
ты рыжий, говори же, а то тянет за душу, - повелительным тоном командовала
девушка.
Климка забыл все предостережения, категорический приказ Жухрая передать
записку только Антонине. Васильевне лично, вытащил из кармана замусоленный
клочок бумажки и подал его девушке. Не мог отказать он этой белокурой
сестренке Сережки, потому что рыженький Климка не совсем сводил концы с
концами в своих отношениях к этой славной девчурке. Правда, скромный
поваренок ни за что не признался бы даже самому себе, что ему нравится
сестренка Сережи. Он отдал ей бумажку, которую та бегло прочла:
"Дорогая Тоня! Не беспокойся. Все хорошо. Живы и невредимы. Скоро
узнаешь больше. Передай остальным, что все благополучно, чтоб не
тревожились. Записку уничтожь. Захар".
Прочитав записку, Валя бросилась к Климке:
- Рыжий медведь, миленький мой, где ты достал это? Скажи, где ты
достал, косолапый медвежонок? - И она изо всех сил тормошила растерявшегося
Климку, и он не опомнился, как сделал вторую оплошность:
- Это мне Жухрай на станции передал. - И, вспомнив, что этого не надо
было говорить, добавил: - Только он сказал: никому не давать.
- Ну, хорошо, хорошо! - засмеялась Валя. - Я никому не скажу. Ну, беги,
рыженький, к Павке, там и мать застанешь.
Она легонько подталкивала поваренка в спину. Через секунду рыжая голова
Климки мелькнула за калиткой.
Никто из троих домой не возвращался. Вечером Жухрай пришел к Корчагиным
и рассказал Марии Яковлевне обо всем происшедшем на паровозе. Успокоил как
мог испуганную женщину, сообщив, что все трое устроились далеко, в глухом
селе, у дядьки Брузжака, что они там в безопасности, но возвращаться им
сейчас, конечно, нельзя, но что немцам туго, можно ожидать в скором будущем
изменения.
Все происшедшее еще больше сдружило семьи уехавших. С большой радостью
читались редкие записки, присылаемые семьям, но в домах стало пустыннее и
тише.
Зайдя как-то раз как бы невзначай к старухе Политовской, Жухрай передал
ей деньги:
- Вот, мамаша, вам поддержка от мужа. Только глядите, ни слова никому.
Старуха благодарно пожала ему руку:
- Вот спасибо, а то совсем беда, есть ребятам нечего.
Деньги эти были из тех, что оставил Булгаков.
"Ну, ну, посмотрим, что дальше будет. Забастовка хотя и сорвалась, под
страхом расстрела рабочие хотя и работают, но огонь загорелся, его уже не
потушишь, а те трое - молодцы, это пролетарии", - с восхищением думал
матрос, шагая от Политовских к депо.

В старенькой кузнице, повернувшейся своей закопченной стеной к дороге
на отшибе села Воробьева Балка, у огневой глотки печи, слегка жмурясь от
яркого света, Политовский длинными щипцами ворочал уже накалившийся докрасна
кусок железа.
Артем нажимал на подвешенный к перекладине рычаг, раздувавший кожаные
мехи.
Машинист, добродушно усмехаясь себе в бороду, говорил:
- Мастеровому на селе сейчас, не пропасть, работа найдется, хоть
завались. Вот подработаем недельку-другую, и, пожалуй, сальца и мучицы своим
послать сможем. У мужичка, сынок, кузнец всегда в почете. Откормимся здесь,
как буржуи, хе-хе. А Захар-то особь статья, он больше по крестьянству
придерживается, закопался в землю с дядькой своим. Что ж, оно, пожалуй,
понятно. У нас с тобой, Артем, ни кола ни двора, горб да рука, как
говорится, вековая пролетарская, хе-хе, а Захар пополам разделился, одна
нога на паровозе, другая в деревне. - Он потрогал щипцами раскаленный кусок
железа и добавил уже серьезно, задумчиво: - А наше дело табак, сынок. Ежели
немцев не попрут вскорости, придется нам в Екатеринослав аль в Ростов
навертывать, а то возьмут за жабры и подвесят между небом и землей, как пить
дать.
- Да, - пробурчал Артем.
- Как наши там держатся, не пристают ли к ним гайдамаки?
- Да, папаша, кашу заварили, теперь от дома отрекайся.
Машинист выхватил из горна голубоватый жаркий кусок и быстро положил
его на наковальню:
- А ну, сыночек, стукни!
Артем схватил тяжелый молот, стоявший у наковальни, с силой взмахнул им
над головой и ударил. Сноп ярких искр с легким шуршащим треском разбрызгался
по кузне, осветив на мгновенье ее темные углы.
Политовский поворачивал раскаленный кусок под мощные удары, и железо
послушно плющилось, как размякший воск.
В раскрытые ворота кузни дышала теплым ветром темная ночь.

Озеро внизу - темное, громадное; сосны, охватившие его со всех сторон,
кивают могучими головами.
"Как живые", - думает Тоня; Она лежит на покрытой травой выемке на
гранитном берегу. Высоко наверху, за выемкой, бор, а внизу, сейчас же у
подножия отвеса, озеро. Тень от обступивших скал делает, края озера еще
более темными.
Это любимый уголок Тони. Здесь, в версте от станции, в старых
каменоломнях, в глубоких заброшенных котлованах, забили родники, и теперь
образовалось три проточных озера. Внизу, у спуска к озеру, слышен плеск.
Тоня поднимает голову и, раздвинув рукою ветви, смотрит вниз: от берега на
середину озера сильными бросками плывет загорелое изгибающееся тело. Тоня
видит смуглую спину и черную голову купающегося. Он фыркает, как морж,
разрезая воду короткими саженками, переворачивается, кувыркается, ныряет и,
наконец, устав, ложится на спину, зажмурив глаза от яркого солнца, замирает,
распластав руки и чуть изогнувшись. Тоня опустила ветку. "Ведь это
неприлично", - насмешливо подумала она и принялась за чтение.
Увлеченная книгой, данной ей Лещинским, Тоня не заметила, как кто-то
перелез через гранитный выступ, отделявший площадку от бора, и, только когда
на книгу из-под ноги перелезавшего упал камешек, вздрогнув от неожиданности,
подняла голову и увидела стоявшего на площадке Павку Корчагина. Он стоял,
удивленный неожиданной встречей, и, тоже смущенный, собирался уйти.
"Это он сейчас купался", - догадалась Тоня, взглянув на Павкины мокрые
волосы.
- Что, испугал вас? Не знал, что вы здесь, так что невзначай сюда. - И,
проговорив это, Павка взялся рукой за выступ. Он тоже узнал Тоню.
- Вы мне не мешаете. Если хотите, можем даже поговорить о чем-нибудь.
Павка с удивлением глядел на Тоню:
- О чем же мы с вами говорить будем? Тоня улыбнулась.
- Ну, чего же вы стоите? Можете сесть, вот здесь. - И она указала на
камень. - Скажите, как вас зовут?
- Я Павка Корчагин.
- А меня зовут Тоня. Вот мы и познакомились. Павка смущенно мял кепку.
- Так вас зовут Павкой? - прервала молчание Тоня. - А почему Павка? Это
некрасиво звучит, лучше Павел. Я вас так и буду называть. А вы часто сюда
ходите... - Она хотела сказать: купаться, но, не желая открыть, что видела
его купающимся, добавила: - Гулять?
- Нет, не часто, как случается свободное время, - ответил Павел.
- А вы где-нибудь работаете? - допытывалась Тоня.
- Кочегаром на электростанции.
- Скажите, где вы научились так мастерски драться? - задала вдруг
неожиданный вопрос Тоня.
- А вам-то что до моей драки? - недовольно буркнул Павел.
- Вы не сердитесь, Корчагин, - проговорила она, чувствуя, что Павка
недоволен ее вопросом. - Меня это очень интересует. Вот это был удар! Нельзя
бить так немилосердно. - И она расхохоталась.
- А вам что, жалко? - спросил Павел.
- Ну нет, вовсе не жалко, наоборот, Сухарько получил по заслугам. А мне
эта сценка доставила много удовольствия. Говорят, что вы часто деретесь.
- Кто говорит? - насторожился Павел.
- Ну вот Виктор Лещинский говорит, что вы профессиональный забияка.
Павел потемнел.
- Виктор - сволочь, белоручка. Пусть скажет спасибо, что ему тогда не
попало. Я слыхал, как он обо мне говорил, только не хотелось рук марать.
- Зачем вы так ругаетесь, Павел? Это нехорошо, - перебила его Тоня.
Павел нахохлился.
"Какого лешего я с этой чудачкой разговорился? Ишь командует: то ей
"Павка" не нравится, то "не ругайся", - думал он.
- Почему вы злы на Лещинского? - спросила Тоня.
- Барышня в штанах, панский сыночек, душа из него вон! У меня на таких
руки чешутся: норовит на пальцы наступить, потому что богатый и ему все
можно, а мне на его богатство плевать; ежели затронет как-нибудь, то сразу и
получит все сполна. Таких кулаком и учить, - говорил он возбужденно.
Тоня пожалела, что затронула в разговоре имя Лещинского. Этот парень
имел, видно, старые счеты с изнеженным гимназистом, и она перевела разговор
на более спокойную тему: начала расспрашивать Павла о его семье и работе.
Незаметно для себя Павел стал подробно отвечать на расспросы девушки,
забыв о своем желании уйти.
- Скажите, почему вы не учились дальше? - спросила Тоня.
- Меня из школы выперли.
- За что? Павка покраснел.
- Я попу в тесто махры насыпал, - ну, меня и вытурили. Злой был поп,
жизни от него не было. - И Павел обо всем рассказал ей.
Тоня с любопытством слушала. Он забыл свое смущение, рассказывал ей,
как старый знакомый, о том, что не вернулся брат; никто из них и не заметил,
как в дружеской, оживленной беседе они просидели на площадке несколько
часов. Наконец Павка опомнился и вскочил:
- Ведь мне на работу уже пора. Вот заболтался, а мне котлы разводить
надо. Теперь Данило волынку подымет. - И он беспокойно заговорил: - Ну,
прощайте, барышня, теперь мне надо во весь карьер жарить в город.
Тоня быстро поднялась, надевая жакет:
- Мне тоже пора, пойдемте вместе.
- Ну нет, я бегом, вам со мной не с руки.
- Почему? Мы побежим вместе, вперегонку: посмотрим, кто быстрей.
Павка пренебрежительно посмотрел на нее:
- Вперегонку? Куда вам со мной!
- Ну увидим, давайте сначала выберемся отсюда.
Павел перескочил камень, подал Тоне руку, и они выбежали в лес на
широкую ровную просеку, ведущую к станции.
Тоня остановилась у середины дороги.
- Ну, сейчас побежим: раз, два, три. Ловите! - И сорвалась вихрем
вперед. Быстро-быстро замелькали подошвы ботинок, синий жакет развевался от
ветра.
Павел помчался за ней. "В два счета догоню", - думал он, летя за
мелькающим жакетом, но догнал ее лишь в конце просеки, недалеко от станции.
С размаху набежал и крепко схватил за плечи.
- Есть, попалась птичка! - закричал весело, задыхаясь.
- Пустите, больно, - защищалась Тоня.
Стояли оба, запыхавшиеся, с колотившимися сердцами, и выбившаяся из сил
от сумасшедшего бега Тоня чуть-чуть, как бы случайно, прижалась к Павлу и от
этого стала близкой. Было это одно мгновенье, но запомнилось.
- Меня никто догнать не мог, - говорила она, освободившись от его рук.
Сейчас же расстались. И, махнув на прощанье кепкой, Павел побежал в
город.
Когда Павел открыл дверь в кочегарку, возившийся уже у топки Данило,
кочегар, сердито обернулся:
- Ты бы еще позднее пришел. Что, я за тебя растапливать буду, что ли?
Но Павка весело, хлопнул кочегара по плечу и примирительно сказал:
- В один момент, старик, топка будет в ходу. - И завозился у сложенных
в штабеля дров.
К полуночи, когда Данило, лежа на дровах, разразился лошадиным храпом,
Павел, облазив с масленкой весь двигатель, вытер паклей руки и, вытащив из
ящика шестьдесят второй выпуск "Джузеппе Гарибальди", углубился в чтение
захватывающего романа о бесконечных приключениях легендарного вождя
неаполитанских "краснорубашечников" Гарибальди.
"Посмотрела она на герцога своими прекрасными синими глазами..."
"А у этой тоже синие глаза, - вспомнил Павел. - Она особенная какая-то,
на тех, богатеньких, не похожа, - думал он, - и бегает, как черт".
Углубившись в воспоминания о дневной встрече, Павел не слышал
нарастающего шума двигателя; тот дрожал от напряжения, громадный маховик
бешено вертелся, и бетонная платформа, на которой стоял он, нервно
вздрагивала.
Павка метнул взглядом на манометр: стрелка на несколько делений
перемахнула вверх за сигнальную красную линию!
- Ах ты черт! - сорвался Павел с ящика и бросился к отводящему пар
рычагу, повернул его два раза, н за стеной кочегарки сипло зашипел
выпускаемый из отводной трубы в реку пар. Опустив вниз рычаг, Павка перевел
ремень на колесо, двигающее насос.
Павел оглянулся на Данилу: тот безмятежно спал, широко разинув рот, и
выводил носом жуткие звуки.
Через полминуты стрелка манометра возвратилась на старое место.

Расставшись с Павлом, Тоня направилась домой. Она думала о только что
прошедшей встрече с этим черноглазым юношей и, сама того не сознавая, была
рада ей.
"Сколько в нем огня и упорства! И он совсем не такой грубиян, как мне
казалось. Во всяком случае, он совсем не похож на всех этих слюнявых
гимназистов..."
Он был из другой породы, из той среды, с которой до сих пор Тоня близко
не сталкивалась.
"Его можно приручить, - думала она, - и это будет интересная дружба".
Подходя к дому, Тоня увидела сидящих в саду Лизу Сухарько, Нелли и
Виктора Лещинских. Виктор читал. Они, видимо, ожидали ее.
Поздоровалась со всеми, присела на скамью. Среди пустого,
легкомысленного разговора Виктор Лещинский, подсев к Тоне, тихо спросил:
- Вы прочли роман?
- Ах да, роман! - спохватилась Тоня. - А я его... - Она чуть не
сказала, что книга забыта у озера.
- Ну, как он вам понравился? - Виктор внимательно посмотрел на нее.
Тоня подумала и, медленно чертя носком ботинка по песку дорожки
какую-то замысловатую фигуру, подняла голову и посмотрела на него:
- Нет, я начала другой роман, более интересный, чем тот, что вы мне
принесли.
- Вот как, - обиженно протянул Виктор. - А кто автор? - спросил он.
Тоня посмотрела на него искрящимися, насмешливыми глазами:
- Никто...
- Тоня, приглашай гостей в комнату, вас ожидает чай! - позвала стоявшая
на балконе мать Тони.
Взяв под руки обеих девушек, Тоня направилась к дому. А Виктор, Идя
сзади, ломал голову над сказанными Тоней словами, не понимая их смысла.

Первое, еще не осознанное, но незаметно вошедшее в жизнь молодого
кочегара чувство было так ново, так непонятно, волнующе. Оно встревожило
озорного, мятежного парня.
Тоня была дочерью главного лесничего, а главный лесничий был для него
все равно что адвокат Лещинский.
Выросший в нищете и голоде, Павел враждебно относился к тем, кто был в
его понимании богатым. К своему чувству подходил Павел с осторожностью и
опаской, он не считал Тоню, как дочь каменотеса Галину, своей, простой,
понятной и недоверчиво относился к Тоне, готовый дать резкий отпор всякой
насмешке и пренебрежению к нему, кочегару, со стороны этой красивой и
образованной девушки.
Целую неделю не виделся Павел с дочерью лесничего и сегодня решил пойти
на озеро. Пошел нарочно мимо ее дома, надеялся встретить. Медленно идя вдоль
забора усадьбы, в самом конце сада заметил знакомую матроску. Поднял лежащую
у забора сосновую шишку, бросил ее, целясь в белую блузку. Тоня быстро
обернулась. Заметив Павла, подбежала к забору. Весело улыбнулась, подавая
ему руку.
- Наконец-то вы пришли, - обрадованно сказала она. - Где вы пропадали
все время? Я была у озера, книгу там забыла. Думала, вы придете. Идите сюда,
к нам в сад.
Павка отрицательно махнул головой:
- Не пойду.
- Почему? - Брови ее удивленно поднялись.
- Да отец-то ваш, пожалуй, ругаться станет. Вам! же и попадет за меня.
Зачем, скажут, такого обормота привела.
- Вы чепуху говорите, Павел, - рассердилась Тоня. - Идите сейчас же
сюда. Мой отец никогда ничего не скажет, вот вы сами увидите. Идемте.
Она побежала, открыла калитку, и Павел не совсем уверенно пошел за ней.
- Вы любите читать книги? - спросила она, когда они сели за круглый,
вкопанный в землю стол.
- Очень люблю, - оживился Павел.
- Какая из прочитанных книг вам больше всего нравится?
Павел, подумав, ответил:
- "Джузеппа Гарибальди".
- "Джузеппе Гарибальди", - поправила Тоня. - Вам очень нравится эта
книга?
- Да, я его шестьдесят восемь выпусков прочел, каждую получку покупаю
по пять штук. Вот человек был Гарибальди! - с восхищением произнес Павел. -
Вот герой! Это я понимаю! Сколько ему приходилось биться с врагами, а всегда
его верх был. По всем странам плавал! Эх, если бы он теперь был я к нему
пристал бы. Он себе мастеровых набирал в компанию и все за бедных бился.
- Хотите, я вам покажу нашу библиотеку? - сказала Тоня и взяла его за
руку.
- Ну нет, в дом не пойду, - наотрез отказался Павел.
- Отчего вы упрямитесь? Или боитесь?
Павел посмотрел на свои босые ноги, не блиставшие чистотой, и поскреб
затылок.
- А меня мамаша или отец не попрут оттуда?
- Бросьте наконец эти разговоры, или я окончательно рассержусь! -
вспылила Тоня.
- Что ж, Лещинский к себе в дом не пускает, в кухне беседует с нашим
братом. Я к ним ходил по одному делу, так Нелли даже в комнату не пустила, -
наверное, чтобы я им ковры не попортил, черт ее знает, - улыбнулся Павка.
- Идем, идем. - Она взяла его за плечи и дружески втолкнула на балкон.
Проведя его через столовую в комнату с громадным дубовым шкафом, Тоня
открыла дверцы. Павел увидел несколько сотен книг, стоявших ровными рядами,
и поразился невиданному богатству.
- Мы сейчас найдем для вас интересную книгу, и вы обещайте приходить и
брать их у нас постоянно. Хорошо?
Павка радостно кивнул головой:
- Я книжки люблю.
Провели они несколько часов очень хорошо и весело. Она познакомила его
со своей матерью. Это оказалось не так уж страшно, и мать Тони Павлу
понравилась.
Тоня привела Павла в свою комнату, показывала ему свои книги и
учебники.
У туалетного столика стояло небольшое зеркало. Подведя к нему Павла,
Тоня, смеясь, сказала:
- Почему у вас такие дикие волосы? Вы их никогда не стрижете и не
причесываете?
- Я их начистую снимаю, когда отрастают, что больше с ними делать? -
неловко оправдывался Павка.
Тоня, смеясь, взяла с туалета гребешок и быстрыми движениями причесала
его взлохмаченные кудри.
- Вот сейчас совсем другое, - говорила она, оглядывая Павла. - А волосы
надо красиво подстричь, а то вы как бирюк ходите.
Тоня посмотрела критическим взглядом на его вылинявшую, рыжую рубашку и
потрепанные штаны, но ничего не сказала.
Павел этот взгляд заметил, и ему стало обидно за свой наряд.
Расставаясь с ним, Тоня приглашала его приходить в дом. И взяла с него
слово прийти через два дня вместе удить рыбу.
В сад Павел выбрался одним махом через окно: проходить опять через
комнаты и встречаться с матерью ему не хотелось.

С отсутствием Артема в семье Корчагина стало туго: заработка Павла не
хватало.
Мария Яковлевна решила поговорить с сыном: не следует ли ей опять
приниматься за работу; кстати, Лещинским нужна была кухарка. Но Павел
запротестовал:
- Нет, мама, я найду себе еще добавочную работу. На лесопилке нужны
раскладчики досок. Полдня буду там работать, и этого нам хватит с тобой, а
ты уж не ходи на работу, а то Артем сердиться будет на меня, скажет: не мог
обойтись без того, чтобы мать на работу не послать.
Мать доказывала необходимость ее работы, но Павел заупрямился, и она
согласилась.
На другой день Павел уже работал на лесопилке, раскладывал для просушки
свеженапиленные доски. Встретил там знакомых ребят: Мишку Левчукова, с
которым учился в школе, и Кулишова Ваню. Взялись они с Мишей вдвоем сдельно
работать. Заработок получался довольно хороший. День проводил Павел на
лесопилке, а вечером бежал на электростанцию.
К концу десятого дня принес Павел матери заработанные деньги. Отдавая
их, он смущенно потоптался и наконец попросил:
- Знаешь, мама, купи мне сатиновую рубашку, синюю, - помнишь, как у
меня в прошлом году была. На это половина денег пойдет, а я еще заработаю,
не бойся, а то у меня вот эта уже старая, - оправдывался он, как бы
извиняясь за свою просьбу.
- Конечно, конечно, куплю, Павлуша, сегодня же, а завтра сошью. У тебя,
верно, рубашки нет новой. - Она ласково глядела на сына.

Павел остановился у парикмахерской и, нащупав в кармане рубль, вошел в
дверь.
Парикмахер, разбитной парень, заметив вошедшего, привычно кивнул на
кресло:
- Садитесь.
Усевшись в глубокое, удобное кресло, Павел увидел в зеркале смущенную,
растерянную физиономию.
- Под машинку? - спросил парикмахер.
- Да, то есть нет, в общем, подстригите. Ну, как это у вас называется?
- и сделал отчаянный жест рукой.
- Понимаю, - улыбнулся парикмахер.
Через четверть часа Павел вышел вспотевший, измученный, но аккуратно
подстриженный и причесанный. Парикмахер долго и упорно трудился над
непослушными вихрами, но вода и расческа победили, и волосы прекрасно
лежали.
На улице Павел вздохнул свободно и натянул поглубже кепку.
"Что мать скажет, когда увидит?"

Ловить рыбу, как обещал, Павел не пришел, и Тоню это обидело.
"Не очень внимателен этот мальчишка-кочегар", - с досадой подумала она,
но, когда Павел не пришел и в следующие дни, ей стало скучно.
Она уже собиралась идти гулять, когда мать, приоткрыв дверь в ее
комнату, сказала:
- К тебе, Тонечка, гости. Можно?
В дверях стоял Павел, и Тоня его даже сразу не узнала.
На нем была новенькая синяя сатиновая рубашка и черные штаны.
Начищенные сапоги блестели, и - что сразу заметила Тоня - он был подстрижен,
волосы не торчали космами, как раньше, - и черномазый кочегар предстал
совсем в ином свете.
Тоня хотела высказать свое удивление, но, не желая смущать и без того
чувствовавшего себя неловко парня, сделала вид, что не заметила этой
разительной перемены.
Она принялась было укорять его:
- Как вам не стыдно! Почему вы не пришли рыбу ловить? Так-то вы свое
слово держите?
- Я на лесопилке работал эти дни и не мог прийти.
Не мог он сказать, что для того, чтобы купить себе рубашку и штаны, он
работал эти дни до изнеможения.
Но Тоня догадалась об этом сама, и вся досада на Павла прошла
бесследно.
- Идемте гулять к пруду, - предложила она, и они пошли в сад, а оттуда
на дорогу.
И уже как другу как большую тайну, рассказал Тоне об украденном у
лейтенанта револьвере и обещал ей в один из ближайших дней забраться глубоко
в лес и пострелять.
- Смотри ты меня не выдай, - неожиданно сказал он ей "ты".
- Я тебя никогда никому не выдам, - торжественно обещала Тоня.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Острая, беспощадная борьба классов захватывала Украину. Все большее и
большее число людей бралось за оружие, и каждая схватка рождала новых
участников.
Далеко в прошлое отошли спокойные для обывателя дни.
Кружила метель, встряхивала орудийными выстрелами ветхие домишки, и
обыватель жался к стенкам подвальчиков, к вырытым самодельным траншеям.
Губернию залила лавина петлюровских банд разных цветов и оттенков:
маленькие и большие батьки, разные Голубы, Архангелы, Ангелы, Гордии и
нескончаемое число других бандитов.
Бывшее офицерье, правые и левые украинские эсеры - всякий решительный
авантюрист, собравший кучку головорезов, объявлял себя атаманом, иногда
развертывал желто-голубое знамя петлюровцев и захватывал власть в пределах
своих сил и возможностей.
Из этих разношерстных банд, подкрепленных кулачеством и галицийскими
полками осадного корпуса атамана Коновальца, создавал свои полки и дивизии
"головной атаман Петлюра". В эту эсеровско-кулацкую муть стремительно
врывались красные партизанские отряды, и тогда дрожала земля под сотнями и
тысячами копыт, тачанок и артиллерийских повозок.
В тот апрель мятежного девятнадцатого года насмерть перепуганный,
обалделый обыватель, продирая утром заспанные глаза, открывая окна двоих
домишек, тревожно спрашивал ранее проснувшегося соседа:
- Автоном Петрович, какая власть в городе?
И Автоном Петрович, подтягивая штаны, испуганно озирался:
- Не знаю, Афанас Кириллович. Ночью пришли какие-то. Посмотрим: ежели
евреев грабить будут, то, значит, петлюровцы, а ежели "товарищи", то по
разговору слыхать сразу. Вот я и высматриваю, чтобы знать, какой портретик
повесить, чтобы не влипнуть в историю, а то, знаете, Герасим Леонтьевич, мой
сосед, недосмотрел хорошо да возьми и вывеси Ленина, а к нему как наскочат
трое: оказывается, из петлюровского отряда. Как глянут на портрет, да за
хозяина! Всыпали ему, понимаете, плеток с двадцать. "Мы, говорят, с тебя,
сукина сына, коммунистическая морда, семь шкур сдерем". Уж он как ни
оправдывался, ни кричал - не помогло.
Замечая кучки вооруженных, шедших по шоссе, обыватель закрывал окна и
прятался. Неровен час...
А рабочие с затаенной ненавистью смотрели на желто-голубые знамена
петлюровских громил. Бессильные против этой волны самостийного шовинизма,
оживали лишь тогда, когда в городок клином врезались проходившие красные
части, жестоко отбивавшиеся от обступивших со всех концов жовто-блакитников
[Жовто-блакитный - по-украински - желто-голубой]. День-другой алело родное
знамя над управой, но часть уходила, и сумерки надвигались опять.
Сейчас хозяин города - полковник Голуб, "краса и гордость"
Заднепровской дивизии.
Вчера его двухтысячный отряд головорезов торжественно вступил в город.
Пан полковник ехал впереди отряда на великолепном жеребце и, несмотря на
апрельское теплое солнце, был в кавказской бурке и в смушковой запорожской
шапке с малиновой "китыцей", в черкеске, с полным вооружением: кинжал, сабля
чеканного серебра.
Красив пан полковник Голуб: брови черные, лицо бледное с легкой
желтизной от бесконечных попоек. В зубах люлька. Был пан полковник до
революции агрономом на плантациях сахарного завода, но скучна эта жизнь, не
сравнять с атаманским положением, и выплыл агроном в мутной стихии,
загулявшей по стране, уже паном полковником Голубом.
В единственном театре городка был устроен пышный вечер в честь
прибывших. Весь "цвет" петлюровской интеллигенции присутствовал на нем:
украинские учителя, две поповские дочери - старшая, красавица Аня, младшая -
Дина, мелкие подпанки, бывшие служащие графа Потоцкого, и кучка мещан,
называвшая себя "вильным казацтвом", украинские эсеровские последыши.
Театр был битком набит. Одетые в национальные украинские костюмы,
яркие, расшитые цветами, с разноцветными бусами и лентами, учительницы,
поповны и мещаночки были окружены целым хороводом звякающих шпорами старшин,
точно срисованных со старых картин, изображавших запорожцев.
Гремел полковой оркестр. На сцене лихорадочно готовились к постановке
"Назара Стодоли".
Не было электричества. Пану полковнику доложили об этом в штабе. Он,
собиравшийся лично почтить своим присутствием вечер, выслушал своего
адъютанта, хорунжего Паляныцю, а по-настоящему - бывшего подпоручика
Полянцева, бросил небрежно, но властно:
- Чтобы свет был. Умри, а монтера найди и пусти электростанцию.
- Слушаюсь, пане полковнику.
Хорунжий Паляныця не умер и монтеров достал.
Через час двое петлюровцев вели Павла на электростанцию. Таким же
образом доставили монтера и машиниста.
Паляныця сказал коротко:
- Если до семи часов не будет света, повешу всех троих! - Он указал
рукой на железную штангу.
Эти кратко сформулированные выводы сделали свое дело, и через
установленный срок был дан свет.
Вечер был уже в полном разгаре, когда явился пан полковник со своей
подругой, дочерью буфетчика, в доме которого он жил, пышногрудой, с ржаными
волосами девицей.
Богатый буфетчик обучал ее в гимназии губернского города.
Усевшись на почетные места, у самой сцены, Пан полковник дал знак, что
можно начинать, и занавес тотчас же взвился. Перед зрителями мелькнула спина
убегавшего со сцены режиссера.
Во время спектакля присутствовавшие старшины со своими дамами изрядно
накачивались в буфете первачом, самогоном, доставляемым туда вездесущим
Паляныцей, и всевозможными яствами, добыты ми в порядке реквизиции. К концу
спектакля все сильно охмелели.
Вскочивший на сцену Паляныця театрально взмахнул рукой и провозгласил:
- Шановни добродии, зараз почнем танци.
В зале, дружно зааплодировали. Все вышли во двор, давая возможность
петлюровским солдатам, мобилизованным для охраны вечера, вытащить стулья и
освободить зал.
Через полчаса в театре шел дым коромыслом.
Разошедшиеся петлюровские старшины лихо отплясывали гопака с
раскрасневшимися от жары местными красавицами, и от топота их тяжелых ног
дрожали стены ветхого театра.
В это время со стороны мельницы в город въезжал вооруженный отряд
конных.
На околице петлюровская застава с пулеметом, заметив движущуюся
конницу, забеспокоилась и бросилась к пулемету. Щелкнули затворы. В ночь
пронесся резкий крик:
- Стой! Кто идет?
Из темноты выдвинулись две темные фигуры, и одна из них, приблизившись
к заставе, громким пропойным басом прорычала:
- Я - атаман Павлюк со своим отрядом, а вы - голубовские?
- Да, - ответил вышедший вперед старшина.
- Где мне разместить отряд? - спросил Павлюк.
- Я сейчас спрошу по телефону штаб, - ответил ему старшина и скрылся в
маленьком доме у дороги.
Через минуту выбежал оттуда и приказал:
- Снимай, хлопцы, пулемет с дороги, давай проезд пану атаману.
Павлюк натянул поводья, останавливая лошадь около освещенного театра,
вокруг которого шло оживленное гулянье:
- Ого, тут весело, - сказал он, оборачиваясь к остановившемуся рядом с
ним есаулу. - Слезем, Гукмач, и мы гульнем кстати. Баб подберем себе
подходящих, здесь их до черта. Эй, Сталежко, - крикнул он, - размести
хлопцев по квартирам! Мы тут остаемся. Конвой со мной. - И он грузно
спрыгнул с пошатнувшейся лошади на землю.
У входа в театр Павлюка остановили двое вооруженных петлюровцев:
- Билет?
Но тот презрительно посмотрел на них, отодвинул одного плечом. 3а ним
таким же порядком продвинулось человек двенадцать из его отряда. Их лошади
стояли тут же, привязанные у забора.
Новоприбывших сразу заметили. Особенно выделялся своей громадной
фигурой Павлюк, в офицерском, хорошего сукна, френче, в синих гвардейских
штанах и в мохнатой папахе. Через плечо - маузер, из кармана торчит ручная
граната.
- Кто это? - зашептали стоявшие за кругом танцующих, где сейчас
отплясывал залихватскую метелицу помощник Голуба.
В паре с ним кружилась старшая поповна. Взметнувшиеся вверх веером юбки
открывали восхищенным, воякам шелковое трико не в меру расходившейся
поповны.
Раздав плечами толпу, Павлюк вошел в самый круг.
Павлюк мутным взглядом вперился на ноги поповны, облизнул языком
пересохшие губы и пошел прямо через круг к оркестру, стал у рампы, махнул
плетеной нагайкой:
- Жарь гопака!
Дирижирующий оркестром не обратил на это внимания.
Тогда Павлюк резко взмахнул рукой, вытянул его вдоль спины нагайкой.
Тот подскочил кар ужаленный.
Музыка сразу оборвалась, зал мгновенно затих.
- Это наглость! - вскипела дочь буфетчика. - Ты не должен этого
позволить, - нервно жала она локоть сидевшего рядом Голуба.
Голуб тяжело поднялся-толкнул ногой стоявший перед ним стул, сделал три
шага к Павлюку и остановился, подойдя к нему вплотную. Он сразу узнал
Павлюка. Были у Голуба еще не сведенные счеты с этим конкурентом на власть в
уезде.
Неделю тому назад Павлюк подставил пану полковнику ножку самым свинским
образом.
В разгар боя с красным полком, который не впервой трепал голубовцев
Павлюк, вместо того чтобы ударить большевиков с тыла, вломился в местечко,
смял легкие заставы красных и, выставив заградительный заслон, устроил в
местечке небывалый грабеж. Конечно, как и подобало "щирому" петлюровцу,
погром коснулся еврейского населения.
Красные в это время разнесли в пух и прах правый фланг голубовцев и
ушли.
А теперь этот нахальный ротмистр ворвался сюда и еще смеет бить в
присутствии его, пана полковника, его же капельмейстера. Нет, этого он
допустить не мог. Голуб понимал, что, если он не осадит сейчас зазнавшегося
атаманишку, авторитет его в полку будет уничтожен.
Впившись друг в друга глазами, стояли они несколько секунд молча.
Крепко зажав в руке рукоять сабли и другой нащупывая в кармане наган,
Голуб гаркнул:
- Как ты смеешь бить моих людей, подлец?
Рука Павлюка медленно поползла к кобуре маузера.
- Легче, пане Голуб, легче, а то можно сбиться с каблука. Не наступайте
на любимый мозоль, осержусь.
Это переполнило чашу терпения.
- Взять их, выбросить из театра и всыпать каждому по двадцать пять
горячих! - прокричал Голуб.
На павлюковцев, как стая гончих, кинулись со всех сторон старшины.
Охнул, как брошенная об пол электролампочка, чей-то выстрел, и по залу
завертелись, закружились, как две собачки стаи, дерущиеся. В слепой драке
рубили друг друга саблями, хватали за чубы и прямо за горло, а от
сцепившихся шарахались с поросячьим визгом насмерть перепуганные женщины.
Через несколько минут обезоруженных павлюковцев, избивая, выволокли во
двор и выбросили на улицу.
Павлюк потерял в драке папаху, ему расквасили лицо, разоружили, - он
был вне себя. Вскочив со своим отрядом на лошадей, он помчался по улице.
Вечер был сорван. Никому не приходило на ум веселиться после всего
происшедшего. Женщины наотрез отказались танцевать и требовали отвезти их
домой, но Голуб стал на дыбы.
- Никого из зала не выпускать, поставить часовых, приказал он. -
Паляныця поспешно выполнял приказания.
На посыпавшиеся протесты Голуб упрямо отвечал:
- Танцы до утра, шановни добродийки и добродии. Я сам танцую первый тур
вальса.
Музыка вновь заиграла, но веселиться все же не пришлось.
Не успел полковник пройти с поповной один круг, как ворвавшиеся в двери
часовые закричали:
- Театр окружают павлюковцы!
Окно у сцены, выходившее на улицу, с треском разлетелось. В
проломленную раму просунулась удивленная морда тупорылого пулемета. Она
глупо ворочалась, нащупывая метавшиеся фигуры, и от нее, как от черта,
отхлынули на середину зала.
Паляныця выстрелил в тысячесвечовую лампу в потолке, и та, лопнув, как
бомба, осыпала всех, мелким дождем стекла.
Стало темно. С улицы кричали:
- Выходи все во двор! - и неслась жуткая брань. Дикие, истерические
крики женщин, бешеная команда метавшегося по залу Голуба, старавшегося
собрать растерявшихся старшин, выстрелы и крики на дворе - все это слилось в
невероятный гам. Никто не заметил, как выскочивший вьюном Паляныця,
проскочив задним ходом на соседнюю пустынную улицу, мчался к голубовскому
штабу.
Через полчаса в городе шел форменный бой. Тишину ночи всколыхнул
непрерывный грохот выстрелов, мелкой дробью засыпали пулеметы. Совершенно
отупевшие обыватели соскочили со своих теплых кроватей - прилипли к окнам.
Выстрелы стихают, только на краю города отрывисто, по-собачьи, лает
пулемет.
Бой утихает, брезжит рассвет...

Слухи о погроме ползли по городку. Заползли они и в еврейские домишки,
маленькие, низенькие, с косоглазыми оконцами, примостившиеся каким-то
образом над грязным обрывом, идущим к реке. В этих коробках, называющихся
домами, в невероятной тесноте жила еврейская беднота.
В типографии, в которой уже второй год работал Сережа Брузжак,
наборщики и рабочие были евреи. Сжился с ними Сережа, как с родными. Дружной
семьей держались все против хозяина, отъевшегося, самодовольного господина
Блюмштейна. Между хозяином и работавшими в типографии шла непрерывная
борьба. Блюмштейн норовил урвать побольше, заплатить поменьше и на этой
почве не раз закрывалась на две-три недели типография: бастовали
типографщики. Было их четырнадцать человек. Сережа, самый младший, вертел по
двенадцати часов колесо печатной машины.
Сегодня Сережа заметил беспокойство рабочих. Последние тревожные месяцы
типография работала от заказа к заказу. Печатали воззвания "головного"
атамана.
Сережу отозвал в угол чахоточный наборщик Мендель.
Смотря на него своими грустными глазами, он сказал:
- Ты знаешь, что в городе будет погром? Сережа удивленно посмотрел:
- Нет, не знаю.
Мендель положил высохшую, желтую руку на плечо Сережи и по-отцовски
доверчиво заговорил:
- Погром будет, это факт. Евреев будут избивать. Я тебя спрашиваю: ты
хочешь помочь своим товарищам в этой беде или нет?
- Конечно, хочу, если смогу. Говори, Мендель. Наборщики прислушивались
к разговору.
- Ты славный парень, Сережа, мы тебе верим. Ведь твой отец тоже
рабочий. Побеги сейчас домой и поговори с отцом: согласится ли он к себе
спрятать несколько стариков и женщин, а мы заранее договоримся, кто у вас
прятаться будет. Потом поговори с семьей, у кого еще можно спрятать. Русских
эти бандиты пока не трогают. Беги, Сережа, время не терпит.
- Хорошо, Мендель, будь уверен, я сейчас к Павке и Климке сбегаю, - у
них обязательно примут.
- Подожди минутку, - забеспокоился Мендель, удерживая собравшегося
уходить Сережу. - Кто такие эти Павка и Климка? Ты их хорошо знаешь?
Сережа уверенно кивнул головой:
- Ну как же, мои кореши: Павка Корчагин, его брат - слесарь.
- А, Корчагин, - успокоился Мендель. - Этого я знаю, с ним вместе жил в
одном доме. Этому можно. Иди, Сережа, и возвращайся скорее с ответом.
Сережа выскочил на улицу.

Погром начался на третий день после боя павлюковского отряда с
голубовцами.
Разбитый и отброшенный от города, Павлюк убрался восвояси и занял
соседнее местечко, потеряв в ночном бою два десятка человек. Столько же
недосчитали голубовцы.
Убитых поспешно отвезли на кладбище и в тот же день похоронили, без
особой пышности, потому что хвастаться здесь было нечем. Погрызлись, как две
бродячие собаки, два атамана, и устраивать шумиху с похоронами было
неудобно. Паляныця хотел было хоронить с треском, объявив Павлюка красным
бандитом, но против этого был эсеровский комитет, во главе которого стоял
поп Василий.
Ночное столкновение вызвало в голубовском полку недовольство, в
особенности в конвойной сотне Голуба, где убитых насчитывалось больше всего,
и, чтобы потушить это недовольство и поднять дух, Паляныця предложил Голубу
"облегчить существование", как он издевательски выражался о погроме. Он
доказывал Голубу необходимость этого, ссылаясь на недовольство в отряде.
Тогда полковник, не желавший было сначала нарушать спокойствия в городе
перед свадьбой с дочерью буфетчика, под угрозами Паляныци согласился.
Правда, немного смущала пана полковника эта операция в связи с
вступлением его в эсеровскую партию. Опять же враги могут создать вокруг его
имени нежелательные разговоры, что вот он, полковник Голуб, - погромщик, и
обязательно будут на него наговаривать "головному" атаману. Но пока что
Голуб от "головного" мало зависел, снабжался со своим отрядом на свой риск и
страх. Да "головной" и сам прекрасно знал, что за братия у него служит, и
сам не раз денежки требовал на нужды директории от так называемых
реквизиций, а насчет славы погромщика, то у Голуба она уже была довольно
солидная. Прибавить к ней он мог очень немногое.
Разбой начался ранним утром.
Городок плавал в предрассветной серой дымке. Пустые улицы, как измокшие
полотняные полосы, беспорядочно опутывавшие несуразно застроенные еврейские
кварталы, были безжизненны. Подслеповатые окошки завешены и наглухо закрыты
ставнями.
Снаружи казалось, что кварталы спали крепким предутренним сном, но в
середине домишек не спали. Семьи, одетые, готовились к начинающемуся
несчастью, сбивались в какой-нибудь комнатушке, и только маленькие дети, не
понимавшие ничего, спали безмятежно-спокойным сном на руках матерей.
Долго будил в это утро голубовского адъютанта Паляныцю начальник
голубовского конвоя Саломыга, черный, с цыганским лицом, с сизым рубцом от
удара сабли на щеке.
Тяжело просыпался адъютант. Никак оторваться не мог от дурацкого сна.
Все еще его царапал когтями по горлу кривляющийся горбатый черт, от которого
не было отбоя всю ночь. И когда наконец поднял разрывающуюся от боли голову,
понял: это будит Саломыга.
- Да вставай же, холера! - тряс его за плечо Саломыга. - Поздно уже,
пора начинать. Ты бы еще больше выпил.
Паляныця совсем проснулся, сел и, скривившись от изжоги, сплюнул
горьковатую слюну.
- Чего начинать? - вылупил он бессмысленные
глаза на Саломыгу.
- Как чего? Жидов потрошить. Не знаешь? Паляныця вспомнил: да, верно,
он совсем забыл, вчера здорово выпили на хуторе, куда забрался пан полковник
со своей невестой и кучкой собутыльников. Убраться из города Голубу на время
погрома было удобно. Потом можно было сказать, что произошли недоразумение в
его отсутствие, а Паляныця успеет все обделать на совесть. О, этот Паляныця
большой специалист по части "облегчения"
Он вылил ведро воды на голову, и к нему вернулась способность
соображать. Он зашнырял по штабу, отдавая различные приказания.
Конвойная сотня была уже на конях. Предусмотрительный Паляныця, во
избежание возможных осложнений, приказал выставить заставу, отделяющую
рабочий поселок и станцию от города.
В саду усадьбы Лещинских был поставлен пулемет, смотревший на дорогу.
В случае если бы рабочие подумали вмешаться, их бы встретили свинцом.
Когда все приготовления были окончены; адъютант и Саломыга вскочили на
лошадей.
Уже трогаясь в пути, Паляныця вспомнил:
- Стой, забыл было. Давай две подводы: мы Голубу приданое постараемся.
Го-го-го... Первая добыча, как всегда, командиру, а первая баба, ха-ха-ха,
мне, адъютанту. Понял, балда стоеросовая? - Последнее относилось к Саломыге.
Тот блеснул на него желтоватым глазом:
- Всем хватит.
Тронулись по шоссе. Впереди - адъютант и Саломыга, сзади -
беспорядочной ватагой конвойники;
Дымка рассвета прояснилась. У двухэтажного дома с проржавевшей вывеской
"Галантерейная торговля Фукса" Паляныця натянул поводья.
Серая тонконогая кобыла его беспокойно ударила копытом по камню.
- Ну, с божьей помощью отсюда и начнем, - сказал Паляныця, соскакивая
на землю.
- Эй, хлопцы, слазь с коней! - обернулся он к обступившему его конвою.
- Представление начинается, - пояснил он. - Хлопцы, по черепкам никого не
стукать, на то будет еще час; баб тоже, если не велика охота, до вечера
продержитесь.
Один из конвойников, оскалив крепкие зубы, запротестовал:
- Как же так, пане хорунжий, а ежели по доброму согласию?
Кругом заржали. Паляныця посмотрел на говорившего с восхищенным
Одобрением:
- Ну, конечно, если по доброму согласию, валяйте, этого запретить никто
не имеет права.
Подойдя к закрытой двери магазина, Паляныця с силой толкнул ее ногой,
но крепкая дубовая дверь даже не дрогнула.
Начинать надо было не отсюда. Адъютант завернул за угол, направился к
двери, ведущей в квартиру Фукса, придерживая рукой саблю. За ним двинулся
Саломыга.
В доме сразу услыхали стук копыт по мостовой, и, когда топот затих у
лавки и сквозь стену донеслись голоса, сердца словно оторвались и тела как
бы замерли. В доме было трое.
Богатый Фукс еще вчера удрал из города со своими дочерьми и женой, а в
доме оставил стеречь добро прислугу Риву, тихую, забитую девятнадцатилетнюю
девушку. Чтобы ей не страшно было в пустой квартире, он предложил привести
своих стариков - отца с матерью - и всем троим жить до его возвращения.
Хитрый коммерсант успокаивал слабо возражавшую Риву, что погрома, может
быть, н не будет, что им взять с нищих? А Он уже ей, Риве, по приезде
подарит на платье.
Все трое в мучительной надежде прислушивались: авось проедут мимо,
может, они ошиблись, может, те остановились не у их дома, может, это просто
показалось. Но, как бы опровергая эти надежды, глухо ударили в дверь
магазина.
Старый, с серебряной головой, с детски испуганными голубыми глазами
Пейсах, стоявший у двери, ведущей в магазин, зашептал, молитву. Он молился
всемогущему Иегове со всей страстностью убежденного фанатика. Он просил его
отвратить несчастие от дома сего, и стоявшая рядом с ним старуха не сразу
разобрала за шепотом его молитвы шум приближающихся шагов.
Рива забилась в самую дальнюю комнату, за большой дубовый буфет.
Резкий, грубый удар в дверь отозвался судорожной дрожью в теле
стариков.
- Открывай! - Удар резче первого и брань озлобленных людей.
Но нет сил поднять руки и откинуть крючок.
Снаружи часто забили прикладами. Дверь запрыгала на засовах и,
сдаваясь, затрещала.
Дом наполнился вооруженными людьми, рыскавшими по углам. Дверь в
магазине была вышиблена ударом приклада. Туда вошли, открыли засовы наружной
двери.
Начался грабеж.
Когда подводы были нагружены доверху материей, обувью и прочей добычей,
Саломыга отправился на квартиру Голуба и, уже возвращаясь в дом, услыхал
дикий крик.
Паляныця, предоставив своим потрошить магазин, вошел в комнату. Обведя
троих своими зеленоватыми рысьими глазами, сказал, обращаясь к старикам:
- Убирайтесь!
Ни отец, ни мать не трогались. Паляныця шагнул вперед и медленно
потянул из ножен саблю.
- Мама! - раздирающе крикнула дочь. Этот крик и услышал Саломыга.
Паляныця обернулся к подоспевшим товарищам и бросил коротко:
- Вышвырните их! - Он указал на стариков, и когда тех с силой
вытолкнули за дверь, Паляныця сказал подошедшему Саломыге: - Ты постой здесь
за дверью, а я с девочкой поговорю кое о чем.
Когда старик Пейсах кинулся на крик к двери, тяжелый удар в грудь
отбросил его к стене. Старик задохнулся от боли, но тогда в Саломыгу
волчицей вцепилась вечно тихая старая Тойба:
- Ой, пустите, что вы делаете?
Она рвалась к двери, и Саломыга не мог оторвать ее судорожно
вцепившиеся в жупан старческие пальцы.
Опомнившийся Пейсах бросился к ней на помощь:
- Пустите, пустите!.. О, моя дочь!
Они вдвоем оттолкнули Саломыгу от двери. Он злобно рванул из-за пояса
наган и ударил кованой рукояткой по седой голове старика. Пейсах молча упал.
А из комнаты рвался крик Ривы.
Когда выволокли на улицу обезумевшую Тойбу, улица огласилась
нечеловеческими криками и мольбами о помощи.
Крики в доме, прекратились.
Выйдя из комнаты, Паляныця, не глядя на Саломыгу, взявшегося уже за
ручку двери, остановил его:
- Не ходи - задохлась: я ее немного подушкой прикрыл. - И, шагнув через
труп Пейсаха, вступил в темную густую жижу.
- Неудачно как-то началось, - выдавил он, выйдя на улицу.
За ними молча следовали остальные, и от их ног на полу комнаты и на
ступеньках оставались кровавые отпечатки.
А в городе уже шел разгром. Вспыхивали короткие волчьи схватки среди не
поделивших добычу громил, кое-где взметывались выхваченные сабли. И почти
всюду шел мордобой.
Из пивной выкатывали на мостовую дубовые десятиведерные бочки.
Потом ползли по домам.
Никто не оказывал сопротивления. Рыскали по комнатушкам, бегло шарили
по углам и уходили навьюченные, оставив сзади взрыхленные груды тряпья и
пуха распоротых подушек и перин. В первый день было лишь две жертвы: Рива и
ее отец, но надвигавшаяся ночь несла с собой неотвратимую гибель.
К вечеру вся разношерстная шакалья стая перепилась досиня. Замутневшие
от угара петлюровцы ждали ночи.
Темнота развязала руки. В черной темени легче раздавить человека: даже
шакал и тот любит ночь, а ведь и он нападает только на обреченных.
Многим не забыть этих страшных двух ночей и трех дней. Сколько
исковерканных, разорванных жизней, сколько юных голов, поседевших в эти
кровавые часы, сколько пролито слез, и кто знает, были ли счастливее те, что
остались жить с опустевшей душой, с нечеловеческой мукой о несмываемом
позоре и издевательствах, с тоской, которую не передать, с тоской о
невозвратно погибших близких. Безучастные ко всему, лежали по узким
переулкам, судорожно запрокинув руки, юные девичьи тела - истерзанные,
замученные, согнутые...
И только у самой речки, в домике кузнеца Наума шакалы, бросившиеся на
его молодую жену Сарру, получили жестокий отпор. Атлет-кузнец, налитый силой
двадцати четырех лет, со стальными мускулами молотобойца, не отдал своей
подруги.
В жуткой короткой схватке в маленьком домике разлетелись, как гнилые
арбузы, две петлюровские головы. Страшный в своем гневе обреченного, кузнец
яростно защищал две жизни, и долго трещали сухие выстрелы у речки, куда
сбегались почуявшие опасность голубовцы. Расстреляв все патроны, Наум
последнюю пулю отдал Сарре, а сам бросился навстречу смерти со штыком
наперевес. Он упал, подкошенный свинцовым градом на первой же ступеньке,
придавив землю своим тяжелым телом.
На сытых лошадях появились в городке крепкие мужички из ближних
деревень, нагружали подводы тем, что облюбовывали, и, сопровождаемые своими
сынами и родственниками из голубовского отряда, спешили обернуться два-три
раза в деревню и обратно.
Сережа Брузжак, укрывший с отцом в подвале и на чердаке половину
типографских товарищей, возвращался через огород к себе во двор; он увидел
бежавшего по шоссе человека.
Взмахивая руками, в длинном заплатанном сюртуке, без шапки с
помертвелым от ужаса лицом, задыхаясь, бежал старик еврей. Сзади, быстро
нагоняя, изогнувшись для удара, летел на сером коне петлюровец. Слыша цокот
лошади за спиной, старик поднял руки, как бы защищаясь. Сережа рванулся на
дорогу, бросился к лошади, загородил собой старика:
- Не тронь, бандит, собака!
Не желая удерживать удара сабли, конник полоснул плашмя по юной
белокурой головке.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Красные упорно теснили части "головного" атамана Петлюры. Полк Голуба
был вызван на фронт. В городке остались небольшое тыловое охранение и
комендатура.
Зашевелились люди. Еврейское население, пользуясь временным затишьем,
хоронило убитых, и в маленьких домишках еврейских кварталов появилась жизнь.
Тихими вечерами издалека доносился неясный грохот, Где-то недалеко шли
бои.
Железнодорожники расползались со станции по деревням в поисках работы.
Гимназия была закрыта.
В городе объявлено военное положение.

Непроглядная, нахмуренная ночь.
В такие ночи даже широко раскрытые зрачки не могут одолеть темноты, и
люди движутся ощупью, вслепую, рискуя в любой канаве свернуть голову.
Обыватель знает: в такое время сиди дома и зря не жги свет. Свет может
притянуть кого-нибудь непрошеного. Лучше всего в темноте, спокойнее. Есть
люди, которым всегда неспокойно. Пускай себе ходят, до них обывателю нет
дела. Но сам он не пойдет. Будьте уверены, не пойдет.
И вот в такую ночь двигался человек.
Добравшись до домика Корчагина, он осторожно постучал в оконную раму и,
не получив ответа, постучал вторично, сильнее и настойчивее.
Павка во сне видит: на него наводит пулемет какое-то странное существо,
на человека не похожее; он пытается убежать, но бежать некуда, а пулемет
как-то страшно стучит.
Стекло дребезжит от настойчивого стука.
Соскочив с постели, Павел подошел к окну, пытаясь рассмотреть, кто
стучит. Но, кроме неясного, темного силуэта, ничего не увидел.
Он был дома один. Мать уехала к старшей дочери, муж которой работал
машинистом на сахарном заводе. А Артем кузнечил в соседнем селе, отмахивая
молотом на харчи.
Стучать мог только Артем.
Павел решил открыть окно.
- Кто там? - бросил он в темноту.
За окном шевельнулась фигура, и грубый, придушенный бас ответил:
- Это я, Жухрай.
На подоконник легли две руки, и вровень с лицом, Павла выросла голова
Федора.
- Я к тебе ночевать пришел. Принимаешь, братишка? - зашептал он.
- Ну конечно, - дружески ответил Павел. - Какой может быть разговор?
Лезь прямо в окно.
Грузная фигура Федора втиснулась в окно.
Прикрывая его за собой, Федор не сразу отошел от окна.
Он стоял, прислушиваясь, и когда луна выскользнула из-за туч и стала
видна дорога, он оглядел ее внимательно и обернулся к Павлу:
- Мы мамашу не разбудим? Она спит, наверное?
Павел сказал Федору, что в доме, кроме него, никого нет. Матрос
почувствовал себя свободнее и заговорил громче:
- За меня, братишка, принялись эти шкуродеры всерьез. Сводят счеты за
последнюю бузу на станции. Если б братва была дружнее, то мы смогли бы во
время погрома устроить серожупанникам хороший прием. Но, понимаешь, народ
еще не решается лезть в огонь. Сорвалось. Теперь за мной и гонятся. Два раза
мне облаву устраивали, Сегодня чуть было не засыпался. Подхожу, понимаешь, к
дому, конечно, с задворок, стал у сарая. Смотрю, в саду кто-то стоит, к
дереву, прижался, но штык выдал. Я, понятно, отдал концы. Вот к тебе и
притопал. Здесь я, братишка, на несколько дней на якорь сяду. Возраженьев не
имеешь? Ну и хорошо...
Жухрай, сопя, стаскивал забрызганные грязью сапоги.
Павел был рад приходу Жухрая. Последнее время, электростанция не
работала, и Павлу было скучно одному в пустой квартире.
Легли спать. Павел заснул сразу, а Федор долго курил. Затем поднялся с
кровати и, тихо ступая босыми ногами, подошел к окну. Он долго смотрел на
улицу; вернувшись к кровати, заснул, побежденный усталостью. Рука его,
засунутая под подушку, лежала на тяжелом кольте, согревая его своей
теплотой.

Неожиданный ночной приход Жухрая и совместная жизнь с ним в течение
этих восьми дней оказались для Павла очень значительными. В первый раз
услыхал он от матроса так много волнующего, важного и нового, и эти дни
стали для молодого кочегара решающими.
Матрос, прижатый, как в мышеловке, двумя засадами, пользуясь
вынужденным бездельем, весь пыл своей ярости и жгучей ненависти к задушившим
край жовто-блакитникам передавал жадно слушавшему Павлу.
Говорил Жухрай ярко, четко, понятно, простым языком. У него не было
ничего нерешенного. Матрос твердо знал свою дорогу, и Павел стал, понимать,
что весь этот клубок различных партий с красивыми названиями:
социалисты-революционеры, социал-демократы, польская партия социалистов -
это злобные враги рабочих, и. лишь одна революционная, непоколебимая,
борющаяся против всех богатых, - это партия большевиков.
Раньше Павел в этом безнадежно путался.
И большой, сильный человек, убежденный большевик, обветренный морскими
шквалами, член РСДРП(б) с тысяча девятьсот пятнадцатого года, балтийский
матрос Федор Жухрай рассказывал жестокую правду жизни смотревшему на него
зачарованными глазами молодому кочегару.
- Я, братишка, в детстве тоже был вот вроде тебя, - говорил он. - Не
знал, куда силенки девать, выпирала из меня наружу непокорная натура. Жил в
бедности. Глядишь, бывало, на сытых да наряженных господских сыночков, и
ненависть охватывает. Бил я их частенько беспощадно, но ничего из этого не
получалось, кроме страшенной трепки от отца. Биться в одиночку - жизни не
перевернуть. У тебя, Павлуша, все есть, чтобы быть хорошим бойцом за рабочее
дело, только вот молод очень и понятие о классовой борьбе очень слабое
имеешь. Я тебе, братишка, расскажу про настоящую дорогу, потому что знаю:
будет из тебя толк. Тихоньких да примазанных не терплю. Теперь, на всей
земле пожар начался. Восстали рабы и старую жизнь должны пустить на дно. Но
для этого нужна братва отважная, не маменькины сынки, а народ крепкой
породы, который перед дракой не лезет в щели, как таракан от света, и бьет
без пощады.
Он с силой ударил кулаком по столу.
Жухрай встал; засунув руки в карманы, нахмуренный, зашагал по комнате,
Федора угнетала бездеятельность. Он очень жалел, что остался в этом
городишке, и, считая дальнейшее пребывание здесь бесполезным, твердо решил
перебраться через фронт навстречу красным частям.
В городе оставалась группа из девяти членов партии, которые должны были
вести работу. "Обойдетесь и без меня, а я больше не могу сидеть сложа руки.
Довольно, и так угробил десять месяцев", - с раздражением думал Жухрай.
- Кто ты такой, Федор? - спросил его однажды Павел.
Жухрай встал, засунув руки в карманы. Он сразу не понял вопроса:
- Разве ты не знаешь, кто я такой?
- Я думаю, что ты большевик или коммунист, - тихо ответил Павел.
Жухрай рассмеялся, шутливо стукнув в свою широкую грудь, затянутую в
полосатый тельник:
- Это ясно, братишка. Это такой же факт, как и то, что большевик и
коммунист одно и то же. - И он сразу стал серьезным. - Раз ты это понимаешь,
то помни, что никому нигде об этом говорить не следует, если не хочешь,
чтобы из меня кишки выпустили. Понял?
- Понял, - твердо ответил Павел.
На дворе послышались голоса, и дверь, не постучав, открыли. Рука Жухрая
быстро скользнула в карман, но сейчас же выбралась оттуда. В комнату входил
с перевязанной головой Сережа Брузжак, похудевший, бледный. За ним вошли
Валя и Климка.
- Здорово, чертяка, - улыбаясь, подал Павке руку Сережа. - Мы к тебе
втроем в гости. Валя меня одного не пускает, боится. А Климка Валю не
пускает одну, тоже боится. Он хотя и рыжий, но все же разбирается, кого куда
пускать одного опасно.
Валя шутливо закрыла ему ладонью рот.
- Вот болтун-то, - засмеялась она. - Он сегодня Климке жить не дает.
Климка добродушно смеялся, показывая белые зубы.
- Что взять с больного человека? Котелок поврежден, вот и
заговаривается.
Все засмеялись.
Сережа, еще не окрепший от удара, примостился на Павкиной кровати, и
вскоре между друзьями шла оживленная беседа. Всегда веселый, неунывающий,
Сережа, теперь притихший и подавленный, рассказывал Жухраю, как его ударил
петлюровец.
Жухрай знал всех пришедших к Павлу. Он не раз бывал у Брузжаков. Ему
нравилась эта молодежь - еще не нашедшая своей дороги в водовороте борьбы,
но ясно выражавшая стремление своего класса. И он внимательно слушал
рассказы юношей о том, как каждый из них помогал прятать у себя еврейские
семьи, спасая их от погрома. В этот вечер он много говорил о большевиках, о
Ленине, помогая каждому из них понять происходящее.
Поздно вечером проводил Павел гостей.
Жухрай по вечерам уходил и возвращался ночью. Он договаривался перед
отъездом с остающимися товарищами об их работе.
В эту ночь Жухрай не вернулся. Проснувшись утром, Павел увидел пустую
кровать.
Охваченный каким-то неясным предчувствием, Корчагин быстро оделся и
вышел из дому. Заперев квартиру и положив ключ в условленное место, Павел
пошел к Климке, надеясь узнать у него что-нибудь о Федоре. Мать Климки,
приземистая, широколицая женщина, с крапленным оспой лицом, стирала белье и
на вопрос Корчагина, не знает ли она, где Федор, ответила отрывисто:
- А что, мне только и делов, что твоего Федора смотреть? Из-за него,
черта корявого, у Зозулихи весь дом перевернули. Тебе-то на что сдался он?
Что за компания такая? Нашлись приятели: Климка, ты... - Она с ожесточением
нажимала на белье.
Мать у Климки была с язычком, сварливая.
От Климки завернул Павел к Сереже. Рассказал о своей тревоге. Валя
вмешалась в разговор:
- Чего ты тревожишься? Он, может, у знакомых остался. - Но в голосе ее
не было уверенности.
У Брузжаков Павку не сиделось. Он ушел, несмотря на уговоры остаться
обедать.
Подходил к дому с надеждой увидеть Жухрая.
Дверь была заперта на замок. Остановился с тяжелым чувством: не
хотелось идти в пустую квартиру.
Несколько минут стоял на дворе, раздумывая, и, направляемый каким-то
неясным побуждением, пошел в сарай. Пробравшись под крышу, отмахиваясь от
кружев паутины, вытащил из заветного уголка завернутый в тряпки тяжелый
"манлихер".
Выйдя из сарая и ощущая в кармане волнующую тяжесть револьвера, пошел
на станцию.
О Жухрае ничего не узнал и, возвращаясь обратно, около знакомой усадьбы
лесничего, замедлил шаг. С неясной для себя надеждой смотрел в окна дома, но
сад и дом были безлюдны. Когда усадьба осталась позади, оглянулся на
покрытые проржавленными прошлогодними листьями дорожки сада. Заброшенным,
запустелым выглядел он. Видно, не касалась его рука заботливого хозяина, и
от этой безлюдности и тишины большого старого дома стало еще грустнее.
Последняя размолвка с Тоней, была самой серьезной из всех бывших ранее.
Произошла, она неожиданно, почти месяц назад.
Медленно шагая в город, засунув глубоко в карманы руки, Павел вспоминал
о том, как вспыхнула размолвка.
В одну из случайных встреч на дороге Тоня позвала его к себе в гости.
- Отец и мама уходят к Большинским на именины. Дома буду я одна.
Приходи, Павлуша, мы будем читать очень интересную книгу Леонида Андреева -
"Сашка Жигулев". Я уже прочла ее, но с тобой с удовольствием перечту. Мы
очень хорошо проведем вечер. Придешь?
Из-под белой шапочки, плотно охватывавшей густые каштановые волосы, на
Корчагина ожидающе смотрели ее огромные глаза.
- Приду.
И они расстались.
Павел спешил к машинам, и от мысли, что впереди целый вечер в обществе
Тони, топки, казалось, горели ярче и поленья потрескивали веселей.
В тот вечер на его стук в широкую парадную дверь открыла Тоня. Она,
немного смутившись, сказала:
- У меня гости. Я их не ожидала, Павлуша, но ты не должен уходить.
Корчагин повернулся к двери, собираясь уйти.
- Идем, - схватила она его за рукав. - Им будет полезно познакомиться с
тобой. - И, обхватив рукой, она провела его через столовую к себе.
Войдя в свою комнату, она обратилась к сидевшим молодым людям и,
улыбаясь, сказала:
- Вы не знакомы? Мой друг Павел Корчагин. За маленьким столом посредине
комнаты сидели: Лиза Сухарько, хорошенькая, смуглая, с капризно очерченным
ротиком, с кокетливой прической, гимназистка; какой-то незнакомый Павлу
долговязый юноша в аккуратненьком черном пиджаке, с прилизанными, блестящими
от вежеталя волосами, серыми глазами и скучающим взглядом, а между ними в
щегольской гимназической куртке Виктор Лещинский. Его первого заметил Павел,
как только Тоня открыла дверь.
Лещинский сразу узнал Корчагина, и его тонкие стрельчатые брови
удивленно приподнялись.
Павел стоял у двери несколько секунд молча, обжигая Виктора недобрым
взглядом. Это неловкое молчание Тоня поспешила нарушить, приглашая Павла
войти, и, обращаясь к Лизе, сказала:
- Познакомься
Сухарько, с любопытством рассматривая вошедшего, приподнялась.
Павел, круто повернулся и быстро пошел через полутемную столовую к
выходу. Тоня нагнала его уже на крыльце и, схватив за плечи, взволнованно
сказала:
- Зачем ты ушел? Я ведь нарочно хотела, чтобы они познакомились с
тобой.
Но Павел снял с Плеч ее руки и резко ответил:
- Нечего меня напоказ выставлять перед этим обормотом! Мне с этой
компанией не с руки вместе сидеть. Тебе они, может, и приятны, а я их
ненавижу. Не знал, что ты с ними дружбу водишь, а то никогда бы к тебе не
пришел.
Тоня, сдерживая возмущение, прервала его:
- Кто тебе дал право так со мной разговаривать? Я тебя не спрашиваю, с
кем ты дружишь и кто к тебе приходит.
Павел, сходя по ступенькам в сад, резко бросил:
- Ну и пусть себе ходят, но я больше не приду. - И побежал к калитке.
С тех пор с Тоней не виделся. Во время погрома, когда Павел с монтером
прятали на электростанции спасавшиеся еврейские семьи, размолвка с Тоней
забылась. Сегодня же снова захотелось встретиться с ней.
Исчезновение Жухрая и ожидавшее его одиночество в квартире действовали
угнетающе. Серое полотнище шоссе, еще не высохшее от весенней грязи, с
выбоинами, наполненными бурой кашицей, поворачивало вправо.
За нелепо выдвинутым на самую дорогу домом с облупленной, шелудивой
стеной сходились две улицы.

На перекрестке у разгромленного киоска с продавленной Дверью, с
перевернутой вверх ногами вывеской "Продажа минеральных вод" Виктор
Лещинский прощался с Лизой.
Задерживая ее руку в своей, он говорил, выразительно смотря в ее глаза:
- Вы придете? Не обманете?
Лиза кокетливо отвечала:
- Приду, приду, ждите.
И, уходя, улыбнулась ему обещающими карими с поволокой глазами.
Пройдя десяток шагов, Лиза увидела вышедших на шоссе из-за поворота
двух людей. Впереди шел коренастый рабочий с широкой грудью, в расстегнутом
пиджаке, из-под которого виднелся полосатый тельник, в черной, надвинутой на
лоб кепке, с темно-синим кровоподтеком у глаза.
Он шагал твердо, слегка выгнутыми ногами, одетыми в желтые короткие
сапоги.
В трех шагах позади него, почти упираясь штыком в его спину, шел
петлюровец в сером жупане, с двумя подсумками на поясе.
Из-под мохнатой шапки смотрели в затылок арестованного два узеньких
настороженных глаза.
Желтые, прокуренные махрой усы топорщилась в стороны.
Лиза, слегка замедлив шаг, перешла на другую сторону шоссе. А сзади нее
выходил на шоссе Павел.
Повернув вправо по дороге к дому, он тоже увидел идущих. Ноги приросли
к земле. В переднем он сразу узнал Жухрая.
"Так вот почему он не вернулся!"
Жухрай приближался. Сердце Корчагина заколотилось со страшной силой.
Мысли бежали одна за другой, их нельзя было схватить и оформить. Слишком мал
был срок для решения. Одно было ясно: Жухрай погиб.
И, смотря на подходивших, Павел затерялся в рое охвативших его чувств.
"Что делать?"
В последнюю минуту вспомнил: в кармане револьвер. Как только пройдут
мимо, выстрелить в спину вот этому, с винтовкой, и тогда Федор свободен. И
от мгновенного решения прекратилась пляска мыслей. Крепко, до боли сжались
зубы. Ведь только вчера Федор говорил ему: "А для этого нужна братва
отважная..."
Павел быстро оглянулся назад. Улица, ведущая в город, была свободна. На
ней не было ни души. Впереди торопилась пройти женская фигурка в весеннем
коротком пальто. Она не помешает. Второй улицы вбок от перекрестка он видеть
не мог. Лишь вдалеке по дороге на станцию виднелись человеческие фигуры.
Павел подошел к краю шоссе. Жухрай увидел Корчагина, когда тот был от
него на расстоянии нескольких шагов.
Вскинул на него одним глазом. Вздрогнули густые брови. Узнал и от
неожиданности задержал шаг. Его спина наткнулась на конец штыка.
- Ну, ты, шевелись, а то прикладом огрею! - взвизгнул конвоир резкой
фистулой.
Жухрай зашагал шире. Он что-то хотел сказать Павлу, но сдержался и как
бы в знак приветствия махнул рукой.
Опасаясь привлечь внимание рыжеусого, Павел, пропуская мимо себя
Жухрая, отвернулся в сторону, как будто ему было безразлично все
происходящее.
Но голову сверлила тревожная мысль: "Если я выстрелю в него и
промахнусь, то пуля может попасть в Жухрая..."
Разве можно было думать, когда петлюровец уже был рядом?
И случилось так: с Павлом поравнялся рыжеусый конвоир; Корчагин
неожиданно бросился к нему и, схватив винтовку, резким движением пригнул ее
к земле.
Штык с лязгом скребнул о камень.
Петлюровец не ожидал нападения и на миг оторопел, но сейчас же рванул
винтовку к себе изо всех сил. Наваливаясь всем телом, Павел удержал ее.
Бабахнул выстрел. Пуля ударила о камень и, взвизгнув, отскочила рикошетом в
канаву.
От выстрела Жухрай отпрянул в сторону и обернулся. Конвойный
остервенело рвал винтовку из рук Павла.
Он крутил ее, выворачивая юноше руки. Но последний не выпускал
винтовку. Тогда разъяренный петлюровец резким движением свалил Павку на
землю. Но и эта попытка освободить винтовку не удалась. Падая на мостовую,
Павел увлек за собой и конвоира, и не было сил, которые заставили бы его
выпустить оружие в такую минуту.
В два прыжка Жухрай очутился рядом. Железный кулак его, описав дугу,
опустился на голову конвоира, а через секунду, оторванный от лежащего на
земле Корчагина, получив два свинцовых удара в лицо, петлюровец тяжелым
мешком свалился в канаву.
Те же сильные руки подняли с земли Павла и поставили на ноги.

Виктор, отошедший от перекрестка на сотню шагов, шел, насвистывая
"Сердце красавицы склонно к измене". Он был еще под влиянием встречи с Лизой
и ее обещания прийти завтра на свиданье к заброшенному заводу.
Среди заядлых ухажеров гимназии ходили слухи о Лизе Сухарько как о
смелой в вопросах любви девушке.
Наглый и самоуверенный Семен Заливаной однажды рассказал Виктору, что
он овладел Лизой. И хотя Лещинский не совсем верил Семке, все же Лиза была
очень интересным и заманчивым объектом, и завтра он решил узнать, правду ли
говорил Заливанов.
"Если только .придет, то я буду решителен. Ведь позволяет она себя
целовать. И если Семка не врал..." Его мысли прервались. Он посторонился,
пропуская мимо двух петлюровцев. Один из них ехал верхом на куцехвостой
лошадке, помахивая брезентовым ведром, - видимо, поить лошадь. Другой, в
короткой поддевке, в широчайших синих штанах, держась рукой за колено
верхового, что-то весело рассказывал.
Пропустив их, Виктор собирался идти дальше, когда ухнувший на шоссе
выстрел остановил его. Обернувшись, Виктор увидел, как верховой рванул коня
и понесся на выстрел. За ним бежал другой, придерживая рукой саблю.
Лещинский побежал за ними и, когда был уже близко около шоссе, услышал
другой выстрел. Из-за поворота на Виктора ошалело метнулся верховой. Он бил
лошадь ногами и брезентовым ведром и, заскочив в первые ворота, закричал
находившимся во дворе: - Хлопцы, в ружье, там нашего убили! Через минуту со
двора выбежало несколько человек, щелкая затворами. Виктора арестовали.
На шоссе собралось несколько человек. Среди них и Лиза, которую
задержали как свидетельницу.
От испуга она осталась на, месте, когда мимо нее пробежали Жухрай и
Корчагин. Она с удивлением узнала в напавшем на петлюровца юноше того, с
которым ее хотела познакомить Тоня.
Один за другим они перепрыгнули через забор чьей-то усадьбы, и сейчас
же на шоссе вылетел конный. Увидя убегавшего с винтовкой Жухрая и конвоира,
силившегося подняться с земли, он погнал лошадь к забору. Жухрай обернулся,
вскинул винтовку и выстрелил в него. Конник шарахнулся обратно.
Еле шевеля разбитыми губами, конвоир рассказал о том, что произошло.
- Что же ты, балда, с-под носу упустил арестанта? Теперь получишь
двадцать пять шомполов по задней части.
Конвоир озлобленно огрызнулся:
- Ты очень разумный, я вижу. Упустил с-под носу! Кто же его знал, что
та стервятина на меня кинется, як скаженна!
Лизу тоже допрашивали. Она рассказала то же, что и конвоир, но скрыла,
что знает напавшего. Их все же повели в комендатуру.
Только вечером по приказанию коменданта их отпустили.
Он предложил даже лично проводить Лизу домой. Но она отказалась. От
коменданта пахло водкой, и его предложение не предвещало ей ничего хорошего.
Провожал Лизу Виктор.
До станции было далеко, и идя под руку с Лизой, Виктор радовался
происшествию.
- А вы знаете, кто освободил арестованного? - спросила Лиза, когда
подходила к дому.
- Нет, откуда же мне знать.
- Вы помните тот вечер, когда Тоня хотела нас познакомить с одним
молодым человеком?
Виктор остановился.
- С Павлом Корчагиным? - спросил он удивленно.
- Да, кажется, его фамилия Корчагин. Помните, он ушел так странно? Так
это был он.
Виктор стоял огорошенный.
- А вы не ошиблись? - спросил он Лизу.
- Нет, я прекрасно запомнила его лицо.
- Почему же вы этого не сказали коменданту? Лиза возмутилась:
- Вы думаете, что я могу сделать такую подлость?
- Что вы считаете подлостью? Рассказать, кто напал на конвоира,
по-вашему, подлость?
- А по-вашему честно? Вы забыли, что они делают. Вы не знаете, сколько
в гимназии евреев-сирот, и вы хотите, чтобы я им еще рассказала о Корчагине?
Благодарю вас, не думала.
Лещинский не ожидал такого ответа. В. его расчеты не входило ссориться
с Лизой, и он старался заговорить о другом:
- Вы не сердитесь, Лиза, я, пошутил. Я не знал, что вы такая
принципиальная.
- Шутка у вас получилась нехорошая, - сухо ответила Лиза.
У дома Сухарько Виктор, прощаясь, спросил:
- Вы придете, Лиза?
И услыхал ее неопределенное:
- Не знаю...
Шагая в город,. Виктор размышлял: "Ну, если вы, мадемуазель, считаете
нечестным, то я об этом совершенно другого мнения. Конечно, мне безразлично,
кто кого освобождал".
Ему, родовитому польскому шляхтичу Лещинскому, были противны и те и
эти. Все равно скоро придут польские легионы, и тогда-то вот и будет
настоящая власть, истинно шляхетская, Речи Посполитой. Но в данном случае
есть возможность ликвидировать мерзавца Корчагина. Они ему живо голову
свернут.
Виктор оставался в городке один. Жил у тети, жены вице-директора
сахарного завода. А отец с матерью и Нелли давно жили в Варшаве, где
Сигизмунд Лещинский занимал видное положение.
Подойдя к комендатуре, Виктор вошел в раскрытую дверь.
Через некоторое время он шел в сопровождении четырех петлюровцев к дому
Корчагиных.
Указывая на светившееся окно, он тихо сказал:
- Вот здесь. - И, обратившись к стоявшему рядом хорунжему, спросил: -
Мне можно идти?
- Пожалуйста. Мы справимся одни. Благодарю за услугу.
Виктор быстро зашагал по тротуару.

Павел, получив последний удар в спину, ткнулся вытянутыми руками в
стену темной комнаты, куда его привели. Нащупав руками, подобие нар, он сел,
измученный, избитый, подавленный.
Его арестовали тогда, когда он этого не ожидал. "Как могли узнать про
него петлюровцы? Ведь его никто не видел. Что теперь будет? Где Жухрай?"
Он расстался с матросом в доме Климки. Павел пошел к Сережке, а Жухрай
дожидался вечера, чтобы выбраться из города.
"Как хорошо, что и спрятал револьвер в вороньем гнезде, - подумал
Павел. - Ведь если бы они его нашли, тогда мне конец. Но как они узнали?"
Этот вопрос мучил его неизвестностью.
Мало чем воспользовались петлюровцы, из имущества Корчагиных. Свой
костюм и гармонь брат забрал в село. Мать увезла свой сундучок, и шарившим
по углам петлюровцам досталось очень немногое.
Зато не забыть Павлу пути от дома до комендантской. Ночь темная, хоть
глаза выколи. Небо заволокло тучами, и, подталкиваемый с боков и сзади
немилосердными пинками, он шел бессознательно, в состоянии какого-то
отупения.
За дверью слышались голоса. В соседней комнате помещалась комендантская
охрана. Под дверью яркая полоска света. Корчагин встал и, пробираясь вдоль
стены, ощупью обошел комнату. Напротив нар нащупал окно с прочной зубчатой
решеткой. Потрогал рукой - заделана крепко. Здесь, видно, раньше была
кладовка.
Пробравшись к двери, постоял с минуту, прислушиваясь. Потом нажал
легонько на ручку. Дверь противно скрипнула.
- Сволочь немазаная! - выругался Павел.
В открывшуюся узенькую щель увидел чьи-то заскорузлые с раскоряченными
пальцами ноги на краю нар. Еще легкий нажим на. ручку, и дверь уже без
стеснения заверещала. С нар поднялась заспанная, растрепанная фигура и,
зверски скребя всей пятерней вшивую голову, многословно заговорила. Когда
восьмиэтажное ругательство, произнесенное лениво-однотонным голосом, было
закончено, фигура, дотронувшись до стоявшего у головы ружья, флегматично
изрекла:
- Закрой дверь, а выглянь у меня еще разок, так получишь пятерку в...
Павел прикрыл дверь. В Соседней комнате гоготали.
Много передумал он в эту ночь. Первая попытка вмешаться в борьбу
окончилась для него, Корчагина, так неудачно. С первого же шага схватили и
заперли, как мышь в ящике.
И когда, сидя, забылся в тревожной полудреме, выплыл образ матери, ее
худенькое морщинистое лицо с такими знакомыми, родными глазами. Плыла мысль:
"Хорошо, что ее нет, меньше горя!"
От окна на полу вырисовывался серый квадрат.
Темнота понемногу отступала. Приближался рассвет.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В большом старом доме светилось лишь, одно окна, задернутое занавесью.
Во дворе залаял внушительным басом привязанный на цепь Трезор.
Сквозь дремоту Тоня слышит негромкий голос матери:
- Нет, она еще не спит. Заходите" Лиза.
Легкие шаги и ласковое, порывистое объятие подруги рассеивают обрывки
дремоты. Тоня улыбается усталой улыбкой.
- Хорошо, Лиза, что пришла: у нас радость - вчера миновал кризис у
папы, и сегодня он спит спокойно целый день. И мы тоже с мамой отдыхали от
бессонных ночей. Рассказывай, Лиза, все новости. - Тоня притягивает подругу
к себе на диван.
- О, новостей очень много! Часть из них я могу рассказать только тебе,
- смеется Лиза, лукаво поглядывая на Екатерину Михайловну.
Мать Тони, представительная дама, несмотря на свои тридцать шесть лет,
с живыми движениями молодой девушки, с умными серыми глазами, с некрасивым,
но приятным, энергичным лицом, улыбнулась.
- Я с удовольствием оставлю вас одних через несколько минут. А теперь
рассказывайте общедоступные новости, - шутила она, подвигая стул к дивану.
- Первая новость - мы больше заниматься не будем. Школьный совет решил
выдать седьмому классу аттестат об окончании. Я очень рада, - живо
рассказывала Лиза. - Мне так надоела эта алгебра и геометрия! И для чего
учить все это? Мальчишки, возможно, дальше будут учиться, хотя они сами не
знают где. Везде фронты, сражения. Ужас. Нас выдадут замуж, а от жены
никакой алгебры не требуется. - Говоря это, Лиза засмеялась.
Посидев немного с девушками, Екатерина Михайловна ушла к себе.
Лиза подвинулась ближе к Тоне и, обняв подругу, шепотом рассказывала ей
о столкновении на перекрестке.
- Представь себе мое удивление, Тонечка, когда я узнала в бегущем...
как бы ты думала, кого?
Тоня, с любопытством слушавшая рассказ, недоуменно пожала плечами.
- Корчагина! - выпалила залпом Лиза. Тоня вздрогнула и болезненно
съежилась.
- Корчагина?
Лиза, довольная произведенным эффектом, уже описывала ссору с Виктором.
Увлеченная рассказом, Лиза не. заметила, какой бледностью покрылось
лицо Тумановой, как тонкие ее пальцы нервно перебирали ткань синей блузки.
Не знала Лиза, как тревожно сжималось сердце Тони, не знала, почему так
неспокойно вздрагивают густые ресницы прекрасных глаз.
Тоня уже не слышала рассказа о пьяном хорунжем, у нее одна мысль:
"Виктор Лещинский знает, кто напал. Зачем Лиза сказала ему?" И невольно эту
фразу произнесла вслух.
- Что сказала? - не поняла Лиза.
- Зачем ты рассказала Лещинскому о Павлуше, то есть о Корчагине? Ведь
он его выдаст...
Лиза возразила:
- Ну нет! Не думаю. Зачем ему в конце концов это делать?
Тоня порывисто села, до боли сжав руками колени.
- Ты, Лиза, ничего не понимаешь! Они с Корчагиным враги, и к этому
прибавляется еще одно обстоятельство... И ты сделала большую ошибку,
рассказав Виктору о Павлуше.
Лиза теперь лишь заметила волнение Тони, а это случайно уроненное "о
Павлуше" открыло ей глаза на вещи, о которых у нее были лишь смутные
догадки.
Невольно чувствуя себя виноватой, она смущенно притихла.
"Значит, это правда, - думала она. - Странно, у Тони вдруг такое
увлечение - кем? - простым рабочим..." Ей очень хотелось поговорить на эту
тему, но из чувства деликатности сдерживалась. Стараясь чем-нибудь загладить
свою вину, она схватила руки Тони:
- Ты очень волнуешься, Тонечка? Тоня рассеянно ответила:
- Нет, может быть, Виктор честнее, чем я о нем думаю.
Вскоре пришел Демьянов, скромный мешковатый юноша, их одноклассник.
До самого его прихода разговор у девушек не вязался.
Проводив товарищей, Тоня долго стояла одна. Прислонясь к калитке, она
смотрела на темную полосу дороги, ведущей в город. На нее дышал насыщенный
холодной влажностью и весенней прелью вечный бродяга-ветер. Недобро,
мутно-красными зрачками мигали вдали окошечки городских усадеб. Вот он там,
этот чужой ей городок. В нем, под одной из крыш, не зная об угрозе, он, ее
мятежный товарищ. И, возможно, забыл о ней. Сколько дней пробежало чередой
после их последней встречи? Он был не прав тогда, но все давно уже забыто.
Завтра она увидит его, и опять вернется дружба, волнующая, хорошая. Она
вернется, Тоня это знает. Лишь бы не предала ночь. Ночь недобрая какая-то,
словно притаилась, поджидает... Холодно.
Кинув последний взгляд на дорогу, Тоня вошла в дом. В постели, кутаясь
в одеяло, она стала засыпать с мыслью: лишь бы не предала ночь!..
Ранним утром, когда в доме еще спали, Тоня проснулась, быстро оделась.
Тихо, чтобы не разбудить Никого, вышла во двор, отвязала Трезора, большого
лохматого пса, и пошла с ним в город. Напротив дома Корчагина остановилась
на минуту в нерешительности. Затем, толкнув калитку, вошла во двор. Трезор
бежал впереди, помахивая хвостом...
Этим же ранним утром возвратился из села Артем. Приехал на телеге с
кузнецом, у которого работал. Взвалив на плечи мешок с заработанной мукой,
пошел по двору. За ним кузнец нес остальные пожитки. У раскрытой двери Артем
сбросил с плеч мешок, позвал:
- Павка!
Но ответа не получил.
- Тащи в дом, чего там! - сказал подошедший кузнец.
Положив пожитки на кухне, Артем вошел в комнату - и остолбенел. Все
было перерыто, перевернуто, старое тряпье разбросано на полу.
- Что за черт! - недоумевающе буркнул Артем, оборачиваясь к кузнецу.
- Да, беспорядок, - поддакнул тот.
- Куда мальчишка девался? - начинал злиться Артем.
Но квартира была пуста, и спрашивать было не у кого.
Кузнец простился и уехал.
Артем вышел во двор и стал осматриваться кругом.
"Не пойму, что за буза такая! Квартира открыта, Павки нет".
Сзади него послышались шаги. Артем обернулся. Перед ним стоял,
насторожив уши, громадный пес. От калитки к дому шла незнакомая девушка.
- Мне нужно видеть Павла Корчагина, - сказала она негромко,
рассматривая Артема.
- Мне тоже его надо видеть. Черт его знает, где он подевался! Я вот
приехал, квартира открытая, а его нету. А вы к нему, что ли? - обратился он
к девушке.
В ответ услыхал вопрос:
- Вы брат Корчагина - Артем?
- Да, а что такое?
Но девушка, не отвечая ему, смотрела с тревогой на открытую дверь.
"Почему я не пришла вчера? Неужели, неужели?.." И тяжесть в груди налегла
еще сильнее.
- Вы застали квартиру открытой, и Павла не было? - спросила она
смотревшего на нее Артема.
- А вы что, собственно, имеете к Павлу?
Тоня подвинулась к нему ближе и, оглядываясь вокруг, порывисто
заговорила:
- Я точно не знаю, но если Павла нет дома, то его арестовали.
- За что? - нервно вздрогнул Артем.
- Зайдемте в комнату, - сказала Тоня.
Артем слушал ее молча. Когда она передала ему все, что знала, он пришел
в отчаяние.
- Эх, будь ты трижды проклята! Не хватало печали - черти накачали... -
подавленно пробормотал он. - Теперь понятно, почему такой кавардак в
квартире. Внесла же нечистая сила мальчишку в эту историю... Где его теперь
искать? А вы, барышня, чья будете?
- Я дочь лесничего Туманова. Павла я знаю.
- А-а... - неопределенно протянул Артем. - Вот, муку вез подкормить
мальчишку, а тут вот что...
Тоня и Артем молча смотрели друг на друга.
- Я ухожу. Вы, может быть, его найдете, - проговорила тихо Тоня,
прощаясь с Артемом. - Вечером зайду к вам, вы мне расскажете.
Артем молча кивнул головой.

В углу окна жужжала проснувшаяся от зимней спячки тощая муха. На краю
старого, протертого дивана, опершись руками о колени, сидела молодая
крестьянка, уставившись бесцельным взглядом в грязный пол.
Комендант, закусив углом рта папироску, размашисто дописывал лист и под
подписью "комендант города Шепетовки хорунжий" с удовольствием поставил
витиеватую подпись с замысловатым крючком на конце. В дверях послышалось
звяканье шпор. Комендант поднял голову.
Перед ним стоял с перевязанной рукой Саломыга.
- Каким ветром занесло? - приветствовал его комендант.
- Хорош ветер, руку разнес богунец до кости. Саломыга, не обращая
внимания на присутствие женщины, крепко выругался.
- Что же ты, поправляться сюда приехал?
- Поправляться будем на том свете. На фронте жмут, аж вода капает
Комендант остановил его, указав головой на женщину:
- Поговорим потом.
Саломыга грузно сел на табурет и снял кепку с кокардой, на которой был
вырезан эмалевый трезубец - государственный знак УНР.
- Меня Голуб прислал, - начал он негромко. - Скоро сюда дивизия сичевых
стрельцов перейдет. Вообще здесь каша заварится, так я должен навести
порядок. Возможно, головной приедет, с ним какой-нибудь заграничный гусь,
так чтоб здесь никто не разговаривай насчет "облегчения". А ты что пишешь?
Комендант передвинул папироску в другой угол рта.
- Тут один стервец у меня сидит, мальчишка. Понимаешь, на станции
попался тот самый Жухрай, помнишь, который железнодорожников натравил на
нас.
- Ну-ну? - заинтересованно придвинулся Саломыга.
- Ну, понимаешь, Омельченко, балда, станционный комендант, с одним
казаком послал его к нам, а этот, что у меня сидит, отбил его середь бела
дня. Разоружили казака, выбили ему зубы и - поминай как звали. Жухрая след
простыл, а этот попался. Вот почитай-ка материал. - Он подвинул Саломыге
пачку исписанной бумаги.
Тот бегло просмотрел ее, перелистывая левой, здоровой рукой. Прочитав,
уставился на коменданта:
- И ты от него ничего не добился? Комендант нервно потянул козырек
фуражки:
- Пять дней с ним бьюсь. Молчит. "Ничего, говорит, не знаю, я не
освобождал". Выродок какой-то бандитский. Понимаешь, конвойный его опознал,
чуть не задушил здесь, гаденыша. Я насилу оторвал. Омельченко казаку на
станции двадцать пять шомполов вписал за арестанта, так он, ему тут жару и
дал. Держать больше нечего, я посылаю в штаб для разрешения вывести в
расход.
Саломыга презрительно сплюнул:
- Был бы он в моих руках, заговорил бы. Не тебе, попович, дознанья
делать. Какой с семинариста комендант? Ты ему шомполов дал?
Комендант вскипел:
- Ты уж слишком себе позволяешь. Свои насмешки можешь оставить при
себе. Я здесь комендант и прошу не вмешиваться.
Саломыга взглянул на петушившегося коменданта и захохотал:
- Ха-ха!.. Попович, не надувайся, а то лопнешь. Черт с тобой и с твоими
делами, ты лучше скажи, где достать пару бутылок самогонки?
Комендант ухмыльнулся:
- Это можно.
- А этого, - ткнул Саломыга Пальцем на бумаги,-- если хочешь, чтобы к
ногтю прижали, поставь ему вместо шестнадцати лет восемнадцать. Крючок загни
вот здесь, а то могут не утвердить.

В кладовой их было трое; Бородатый старик в поношенном кафтане лежал
бочком на нарах, подогнув худые ноги в широких полотняных штанах. Его
посадили за то, что пропал из его сарая конь постояльца-петлюровца. На полу
сидела пожилая женщина с хитрыми, вороватыми глазками, с острым подбородком,
самогонщица, по обвинению в краже часов и других ценных вещей. В углу под
окном, уложив голову на смятую фуражку, в полузабытьи лежал Корчагин.

В кладовую ввели молодую женщину, в повязанном по-крестьянски цветном
платочке, с испуганными большими глазами. Женщина постояла с минуту и села
рядом с самогонщицей.
Та, пытливо обследовав новенькую, бросила быстрым говорком:
- Сидишь, девонька?
Не получив ответа, не отставала:
- За что тебя сюда, а? Случай, не по самогонному делу?
Крестьянка, встав и посмотрев на назойливую бабу, ответила тихо:
- Нет, за брата меня взяли.
- А он что? - приставала баба.
Старик вмешался:
- Чего ты ее тревожишь? Человеку, может, на свет глядеть не мило, а ты
трещишь.
Баба быстро повернулась к нарам:
- А ты что мне за указчик такой нашелся? Я с тобой, что ли, говорю?
Старик сплюнул:
- Не приставай, говорю, к человеку.
В кладовой стихло. Женщина разостлала большой платок, прилегла, положив
голову на руку.
Самогонщица принялась за еду. Старик спустил ноги на пол, не спеша
свернул козью ножку и закурил. По кладовой потянулись клубы вонючего дыма.
Чавкая набитым ртом, баба заворчала;
- Поесть бы дал спокойно, без вонищи, раскурился без перестану...
Старик язвительно хихикнул:
- Подудеть боишься? Вон в дверь не пролезешь скоро. Ты бы хлопцу дала
поесть, а то в себя все толчешь.
Баба обидчиво отмахнулась:
- Я ему говорю: поешь, - не хочет. А насчет меня губы не распускай: не
твое ем.
Молодая женщина повернулась к самогонщице и, кивнув головой в сторону
Корчагина, спросила:
- Вы не знаете, за что он сидит?
Баба обрадовалась, что с ней заговорили, и охотно сообщила:
- Это здешний парняга, Корчагиной, кухарки, сын младший.
Нагнувшись к уху, самогонщица прошептала:
- Большевику освобожденье сделал. Матрос тут был один, у Зозулихи,
соседки моей, квартировал.
Женщина вспомнила: "Я посылаю в штаб для разрешения вывести в
расход,..".
Станцию один за другим наполняли эшелоны. Беспорядочной толпой оттуда
вываливались курени (батальоны) сичевых стрельцов. По путям медленно полз
заклепанный в сталь четырехвагонный бронепоезд "Запорожец". С платформ
стаскивали орудия. Из товарных вагонов выводили лошадей. Тут же седлали,
садились и, расталкивая бесформенные толпы пехотинцев, пробивались на
станционный двор, где строился кавалерийский отряд.
Суетились старшины, выкрикивая номера своих подразделений.
Вокзал гудел, как осиный рой. Из -бесформенной кучи разноголосых
суматошных людей постепенно сколачивались квадраты взводов, и вскоре поток
вооруженных людей влился в город. До самого вечера по шоссе дребезжали
подводы и плелись тыловые охвостья вступившей в город дивизии сичевых
стрельцов. И наконец, замыкая шествие, прошагала штабная рота, горланя в сто
двадцать глоток:

Шо за шум, шо за гам
Сочинився?
Та Петлюра на Вкраини
Появився...

Корчагин поднялся к окошку. Сквозь сумрак раннего вечера он услышал
грохот колес на улице, топот множества ног, многоголосые песни.
Сзади тихо сказали:
- Видно, войска в город входят.
Корчагин обернулся.
Говорила девушка, которую привели вчера.
Он слышал ее рассказ. Самогонщица добилась своего. Она из деревни, что
в семи верстах от городка. Старший ее братишка Грицко, красный партизан, при
Советах верховодил в комбеде.
Когда ушли красные, ушел и Грицко, опоясав себя пулеметной лентой. А
теперь семье житья нет. Лошадь одна была, и ту забрали. Отца в город возили:
намучился, сидя под замком. Староста - из тех, кого прищемлял Грицко, - в
отместку на постой к ним всегда приводил разных людей. Обнищала семья
вконец. Вчера на село явился комендант для облавы. Привел его староста к
ним. Пригляделся к девушке комендант, наутро забрал в город "для допроса".
Корчагину, не спалось, бесследно исчез покой, и одна назойливая мысль,
от которой не мог отмахнуться, мысль: "Что будет дальше?" - вертелась в
голове.
Больно покалывало избитое тело. С животной злобой избил его конвоир.
Чтобы отвлечься от ненавистных мыслей, стал слушать щепоток своих
соседок.
Совсем тихо рассказывала девушка, как приставал к ней комендант,
угрожал, уговаривал, а получив отпор, озверел. "Посажу, говорит, в подвал,
ты у меня оттуда не выйдешь".
Чернота заволакивала углы. Впереди ночь, душная, неспокойная. Опять
мысли о неизвестном завтра. Седьмая ночь, а кажется, будто месяцы прошли,
жестко лежать, не утихла боль. В кладовой теперь лишь трое. Дедка на нарах
храпит, как у себя на печи. Дедка мудро спокоен и спит ночами крепко.
Самогонщицу выпустил хорунжий добывать водку. Христина и Павел на полу,
почти рядом. Вчера в окошечке видел Сережку. Тот долго стоял на улице,
смотрел тоскливо на окна дома.
"Видно, знает, что я здесь".
Три дня передавали куски черного кислого хлеба. Кто передавал, не
сказали. Два дня тревожил допросами комендант. Что бы это могло значить?
На допросах ничего не сказал, от всего отрекался. Почему молчал, и сам
не знал. Хотел быть смелым, хотел быть крепким, как те, о которых витал в
книгах, а когда взяли, вели ночью и у громады паровой мельницы один из
ведущих оказал: "Чего его таскать, пане хорунжий? Пулю в спину - и кончено",
стало страшно. Да, страшно умирать в шестнадцать лет! Ведь смерть - это
навсегда не жить.
Христина тоже думает. Она знает больше, чем этот парень. Он, наверное,
еще не знает... А она слышала.
Не спит он, мечется ночами. Жалко, ой как жалко Христине его, но у нее
свое горе: не может забыть она страшные слова коменданта: "Я с тобой завтра
расправлюсь. Не хочешь со мной - в караулку пойдешь. Казаки не откажутся.
Выбирай".
"Ой, как тяжело, и неоткуда пощады ждать! Чем же она виновата, что
Грицко в красные пошел? Ой, як на свити тяжко жити!"
Тупая боль сжимает горло, беспомощное отчаяние, страх захлестнули ее, и
Христина глухо зарыдала.
Вздрагивает молодое тело от безумной тоски и отчаяния.
В углу у стены шевельнулась тень.
- Ты чего это?
Горячий шепот Христины - вылила она свою тоску молчаливому соседу. Он
слушает, молчит, и только рука его легла на руки Христины.
- Замучают меня, проклятые, - глотая слезы, с неосознанным ужасом
шептала она. - Пропала я: сила ихняя.
Что он, Павел, мог, сказать этой дивчине? Нет слов. Нечего говорить.
Жизнь давила обручем.
"Не пустить завтра ее, бороться? Изобьют до смерти, а то и рубанут
саблей по голове -. и кончено". И, чтобы хоть чуть приласкать эту горем
отравленную девушку, нежно по руке погладил. Рыданья девушки стихли. Изредка
часовой у входа окликал прохожих обычным: "Кто идет?" - и опять тихо. Крепко
спит дедка. Медленно ползли неощутимые минуты. Не понял, когда крепко обняли
руки и притянули к себе.
- Слухай, голубе, - шепчут горячие губы, - мени все равно пропадать: як
не офицер, так те замучат. Бери мене, хлопчику милый; щоб не та собака
диво-чисть забрала.
- Что ты говоришь, Христина?
Но крепкие руки не отпускали. Губы горячие, полные губы, от них трудно
уйти. Слова дивчины простые, нежные, ведь он знает, почему эти слова.
И вот убежало куда-то в сторону сегодняшнее. Забыт замок на двери,
рыжий казак, комендант, звериные побои, семь душных бессонных ночей, и на
миг остались только горячие губы и чуть влажное от слез лицо.
Вдруг вспомнилась Тоня.
"Как можно было ее забыть?.. Чудные, родные глаза".
Хватило сил оторваться. Как пьяный, поднялся и взялся рукой за решетку.
Руки Христины нашли его.
- Чего же ты?..
Сколько чувства в этом вопросе! Он нагибается к ней и, крепко сжимая
руки, говорит:
- Я не могу, Христина. Ты - хорошая, - и еще что-то говорил, чего сам
не понял.
Выпрямился, чтобы разорвать нестерпимую тишину, шагнул к нарам. Сев на
краю, затормошил деда:
- Дедунь, дай закурить, пожалуйста.
В углу, закутавшись в платок, рыдала девушка. Днем пришел комендант, и
казаки увели Христину. Она попрощалась глазами с Павлом. В них был укор. И
когда за ней захлопнулась дверь, в его душе стало еще тяжелее и
непрогляднее.
Дедка до вечера не добился от юноши ни одного слова. Сменили караул и
комендантскую команду. Вечером, привели нового. Павел узнал в нем Долинника,
столяра сахарного завода. Крепко скроенный, приземистый, в облинялой желтой
рубашке под заношенным пиджаком. .
Внимательным взглядом обежал кладовку.
Павел видел его в 1917 году, в феврале, когда докатилась революция и до
городка. На шумных демонстрациях он слышал только одного большевика. Это был
Долинник. Он говорил солдатам речь, влезши на забор у дороги. Запомнилось
его заключительное:
"Держитесь, солдаты, за большевиков: они не продадут!"
С тех пор столяра не встречал.
Старик обрадовался новому соседу. Ему, видно, было тяжело сидеть молча
целый день. Долинник подсел к нему на нары, раскурил с ним папироску и
расспросил обо всем. Затем подсел к Корчагину.
- А у тебя что хорошего? - спросил он парня. - Каким образом сюда?
Получая односложные ответы, Долинник чувствовал, что его собеседник
недоверчив, поэтому так скуп на слова. Но когда столяр узнал, какое
обвинение предъявляют юноше, он удивленно уставился на Корчагина своими
умными глазамл. Сел рядом.
- Так ты, говоришь, Жухрая выручил? Вот оно что. Я и не знал, что тебя
забрали.
Павел от неожиданности приподнялся на локте:
- Какого Жухрая? Я ничего не знаю. Мало ли чего мне пришьют.
Но Долинник, улыбаясь, подвинулся к нему ближе:
- Брось, дружок, передо мной не запирайся. Я больше твоего знаю.
И тихо, чтобы не слышал старик:
- Я сам Жухрая провожал, он, поди, на месте. Федор мне все рассказал
про тот случай.
Помолчав немного, думая о чем-то, добавил:
- Парень ты, оказывается, что надо. Но вот то, что сидишь, что они
знают про все, - это дело, того, ни к черту, можно сказать, совсем дрянь.
Он сбросил пиджак, постелил его на полу, сел, опершись спиной о стенку,
и снова стал курить папироску.
Последние слова Долинника все сказали Павлу. Было ясно: Долинник свой
человек. Раз провожал Жухрая - значит...
К вечеру он знал, что Долинник арестован за агитацию среди петлюровских
казаков. Попался с поличным, когда раздавал воззвания губернского ревкома с
призывом сдаваться и переходить к красным.
Осторожный Долинник рассказал Павлу немногое.
"Кто знает? - думал он. - Начнут бить парнишку шомполами. Молод еще"
Поздно вечером, укладываясь спать, высказал свои опасения в короткой
общей фразе:
- Положение наше с тобой, Корчагин, можно сказать, хуже
губернаторского. Посмотрим, что из этого получится.
Ни другой день в кладовой появился новый арестант, известный всему
городу парикмахер Шлема Зельцер, с огромными ушами, тонкой шеей. Он
рассказывал Долиннику, горячась и жестикулируя:
- Ну, так вот, Фукс, Блувштейн, Трахтенберг хлеб-соль будут ему носить.
Я говорю: хотите нести - несите, но кто им подпишет от всего еврейского
населения? Извиняюсь, никто. Им есть расчет. У Фукса - магазин, у
Трахтенберга - мельница, а у меня что? А у остальной голоты? У этих нищих -
нечего. Ну, у меня, длинный язык. Сегодня я брею одного старшину, из новых,
что прислали недавно. "Скажите, - говорю, - атаман Петлюра знает про погромы
или нет? Примет он эту делегацию?" Эх, сколько раз я неприятности имел за
свой язык! Что, вы думаете, этот старшина сделал, когда я его побрил,
попудрил, сделал все на первый сорт? Он себе встает, вместо того чтобы
деньги мне заплатить, арестовывает меня за агитацию против власти. - Зельцер
ударил себя по груди кулаком. - Какая агитация? Что я такое сказал? Я только
спросил у человека... И за это меня сажать...
Зельцер, горячась, крутил Долиннику пуговицу на рубашке, дергал его то
за одну, то за другую руку.
Долинник невольно улыбнулся, слушая возмущенного Шлему. Когда
парикмахер замолчал, Долинник сказал серьезно:
- Эх, Шлема, ты вот умный парень, а дурака свалял. Нашел время, когда
языком молоть. Я б тебе не советовал попадаться сюда.
Зельцер понимающе посмотрел на него и в отчаянии махнул рукой. Дверь
открылась, и в, кладовую втолкнули знакомую Павлу самогонщицу. Она
озлобленно ругала ведущего казака:
- Огонь бы вас спалил вместе с вашим комендантом! Чтоб ему от моей
горилки околеть!
Часовой захлопнул за ней дверь, и было слышно, как он засовывал замок.
Баба села на нары; ее шутливо приветствовал старик:
- Что, опять к нам, трещотка? Что ж, садись, гостем будешь.
Самогонщица нелюбезно глянула на старика и, захватив узелок, пересела
на пол рядом с Долинником.
Ее опять посадили, получив от нее несколько бутылок самогона.
За дверью в караулке послышались крики, движение. Чей-то резкий голос
отдавал приказания. Все арестованные в кладовой повернули головы к двери.

На площади, у неказистой церквушки со старинной колокольней,
происходило необычайное для городка событие. Охватывая площадь с трех
сторон, правильными прямоугольниками разместились части дивизии сичевых
стрельцов в полном боевом снаряжении.
Впереди, начиная от церковного подъезда, рядами, упираясь в забор
школы, вытянулись шахматными квадратами три пехотных полка.
Серой, грязноватой массой, приставив ружья к неге, в нелепых железных
русских шлемах, похожих на расколотые пополам тыквы, густо обвешанные
патронами, стояли петлюровские солдаты наиболее боеспособной дивизий
"Директории".
Хорошо одетая и обутая из запасов бывшей царской армии, больше чем
наполовину состоявшая из кулаков, сознательно боровшихся против Советов, эта
дивизия была переброшена в городок для защиты важнейшего стратегического
железнодорожного узла.
Из Шепетовки в пять разных сторон убегали блестящие полоски путей.
Потерять этот пункт для Петлюры значило потерять все. У "Директории" и так
оставалась куцая территория. Столицей петлюровщины стал скромный город
Винница.
Головной атаман лично решил проверить части. Все было готово к его
встрече.
В задних рядах, подальше от взглядов, в углу площади примостили полк
новомобилизованных. Тут была босая, пестро одетая молодежь. Никто из этих
молодых сельских парней, стащенных ночной облавой с печек или пойманных на
улице, не думал идти воевать.
- Нема дурних, - уверили они.
Самое большее, что удавалось петлюровским офицерам, - это привести
мобилизованных под конвоем в город, рассчитать их на работы и курени и
выдать оружие.
Но на другой же день треть приведенных исчезала, и с каждым днем их
становилось все меньше.
Выдавать им сапоги было более чем легкомысленно, да и сапог-то было не
густо. Издан был приказ: явиться на призыв обутыми. Он дал изумительные
результаты. Где только добывалась та невероятная рвань, которая держалась на
ногах лишь при помощи проволоки или веревок?
На парад их привели босыми.
За пехотой растянулся кавалерийский полк Голуба.
Кавалеристы сдерживали густые толпы любопытных. Всем хотелось
посмотреть парад.
Сам головной атаман приедет! В городе такие, события были редкостью, и
пропустить бесплатное зрелище никто не хотел.
На ступеньках церкви собрались полковники, есаулы, обе поповны, кучка
украинских учителей, группа "вильных" казаков, слегка горбатый председатель
управы - в общем, избранные, представляющие "общественность"; и среди них, в
черкеске, главный инспектор пехоты. Он командовал парадом.
В церкви облачался в пасхальное одеяние поп Василий.
Прием Петлюре готовился торжественный. Принесли и водрузили знамя:
желтое с голубым. Ему должны были присягать мобилизованные.
Командир дивизии на тощем, облезлом "форде" отправился на вокзал за
Петлюрой.
Инспектор, пехоты подозвал к себе стройного, с щегольски закрученными
усиками полковника Черняка:
- Берите с собой кого-нибудь, проверьте комендатуру и. тыл, чтобы все
было чисто и прибрано. Если есть арестованные, просмотрите, шваль выгоните!
Черняк щелкнул каблуками, захватил попавшегося под руку есаула и
ускакал.
Инспектор любезно обратился к старшей поповне:
- А как у вас с обедом, все в порядке?
- О да, там комендант старается, - ответила поповна, впиваясь глазами в
красивого инспектора.
Вдруг все зашевелилось: по шоссе летел, припав к шее коня, верховой. Он
махал рукой и кричал:
- Едут!
- По местам! - гаркнул инспектор. Старшины побежали, в строй.
Когда "форд" зачихал у церковного подъезда, оркестр заиграл "Ще не
вмерла Украина".
Из автомобиля вслед за командиром "дивизии неуклюже вылез "сам головной
атаман Петлюра", человек среднего роста, с крепко посаженной угловатой
головой на багровой шее, в синем жупане из хорошего гвардейского сукна,
затянутом желтым поясом с пристегнутым к нему крошечным браунингом в
замшевой кобуре. На голове защитная "керенка", на ней кокарда с эмалевым
трезубцем.
Ничего воинственного не было в фигуре Симона Петлюры. Выглядел он
совсем не военным человеком. Недовольный чем-то, выслушал он короткий рапорт
инспектора. Затем к нему обратился с приветствием председатель управы.
Петлюра рассеянно слушал, глядя через его голову на выстроенные полки.
- Начнем смотр, - кивнул он инспектору. Взойдя на небольшой помост у
знамени, Петлюра обратился к солдатам с десятиминутной речью.
Речь была неубедительна. Произносил ее Петлюра без особого подъема,
видимо устав с дороги. Окончил под казенные крики солдат: "Слава! Слава!"
Слез с помоста и вытер платком вспотевший лоб. Затем с инспектором и
командиром дивизии обошел части. Проходя вдоль рядов мобилизованных,
презрительно сощурил глаза, нервно покусывая губы.
К концу смотра, когда мобилизованные взвод за взводом, неровными рядами
подходили к знамени, у которого стоял с Евангелием поп Василий, и целовали
сначала Евангелие, потом угол знамени, произошло нечто неожиданное.
Невесть каким образом на площадь к Петлюре пробралась делегация. С
хлебом и солью в руках выступал богатый лесопромышленник Блувштейн, за ним
галантерейщик Фукс и еще трое солидных коммерсантов.
Блувштейн, лакейски изгибаясь, подал поднос Петлюре. Его взял стоявший
рядом старшина.
- Еврейское население выражает свою искреннюю признательность и
уважение к вам, глава государства. Вот, пожалуйста, поздравительный лист.
- Добре, - буркнул Петлюра, бегло просматривая бумагу.
Но тут выступил Фукс:
- Мы нижайше просим вас, чтобы нам дали возможность открыть предприятия
и защитить от погрома, - выдавил Фукс трудное слово.
Петлюра злобно насупился:
- Моя армия погромами не занимается. Вы это должны запомнить.
Фукс беспомощно развел руками.
Петлюра нервно подернул плечом. Он был зол на так некстати подошедшую
делегацию. Он обернулся. За его спиной стоял, покусывая черный ус, Голуб.
- Тут на ваших казаков жалуются, пане полковник. Разберитесь, в чем
дело, и примите меры, - сказал Петлюра и, обращаясь к инспектору, приказал:
- Начинаем парад.
Злополучная делегация никак не ожидала встречи с Голубом и поспешила
улизнуть.
Все внимание зрителей было обращено на приготовление к церемониальному
маршу. Раздались громкие слова команды.
Голуб, надвигаясь на Блувштейна с внешне спокойным лицом, говорил
внятно, шепотом:
- Уносите ноги, некрещеные души, а то я из вас котлеты сделаю.
Гремел оркестр, и первые части стали проходить по площади. Подходя к
месту, где стоял Петлюра, солдаты механически гаркали "слава" и заворачивали
по шоссе в боковые улицы. Впереди рот, одетые в новенькие цвета хаки
костюмы, непринужденно шагали старшины, как на прогулке, помахивая
тросточками. Эту моду маршировать с тросточкой, как и шомпола у солдат,
сичевики ввели впервые.
В хвосте шли мобилизованные, шли недружной массой, сбиваясь с шага,
натыкаясь друг на друга.
Шорох босых ног был тих. Старшины изо всех сил старались навести
порядок, но это было невозможно. Когда подходила вторая рота,
правофланговый, молодой парень в полотняной рубахе, засмотрелся на
"головного", разинув от удивления рот, и со всего размаха шлепнулся на
шоссе, попав ногой в выбоину.
Винтовка, дребезжа, покатилась по камням. Парень пытался подняться, но
его сейчас же сбивали с ног идущие сзади.
Среди зрителей послышался хохот. Взвод смешал строй. Площадь проходили
уже как попало. Неудачливый парнишка, подхватив винтовку, догонял своих.
Петлюра отвернулся в сторону от этого неприятного зрелища; не ожидая
конца прохождения колонны, пошел к автомобилю. Инспектор, следуя за ним,
осторожно спросил:
- Пан атаман обедать не останется?
- Нет, - отрывисто бросил Петлюра.
За высокой церковной оградой, среди толпы зрителей, смотрели парад
Сережа Брузжак, Валя и Климка.
Крепко обхватив руками, прутья решетки, взглядом, полным ненависти,
всматривался Сережа в лица стоявших внизу.
- Пойдем, Валя, лавочка закрывается, - вызывающе громко, так, чтобы
слышали все, проговорил он, отрываясь от решетки. На него изумленно
обернулись.
Не обращая ни на кого внимания, он пошел к калитке. За ним сестра и
Климка.

Подскакав, к комендантской, полковник Черняк с есаулом спрыгнули с
лошадей. Передав их вестовому, быстро вошли в караулку.
- Где комендант? - резко спросил Черняк у вестового.
- Не знаю, - промямлил тот, - куда-то пошел.
Черняк оглядел грязную, неприбранную караулку, развороченные постели,
на которых беспечно разварились комендантские казаки. Они и не думали даже
встать при входе старшин.
- Что за хлев развели? - заревел Черняк: - Вы что развалились, как
поросные свиньи? - налетел он на лежавших.
Один из казаков, сев, сытно отрыгнул и недружелюбно промычал:
- Ты чего кричишь? У нас свое кричало есть.
- Что такое? - подскочил Черняк. - Ты с кем разговариваешь, коровья
морда? Я - полковник Черняк! Слыхал, сукин сын? Встать сейчас же, а то
всыплю всем шомполов! - бегал по караулке разгоряченный полковник. - В одну
минуту чтобы всю грязь вымести, кровати прибрать, морды свои привести в
человеческий вид. На кого вы похожи? Не казаки, а банда с большой дороги.
Его ярости не было границ. Он с бешенством толкнул бак с помоями,
стоявший на дороге.
Есаул не отставал от него, обильно сыпля матерщину, и, убедительно
помахивая плеткой-треххвосткой, сгонял лежебок с постелей.
- Головной-атаман парад принимает, сюда зайти может. Живо шевелитесь!
Видя, что дело, принимает серьезный оборот и что шомполы действительно
можно заработать - имя Черняка было всем прекрасно известно, - казаки
забегали как ошпаренные.
Работа закипела.
- Надо посмотреть арестованных, - предложил есаул. - Кто их знает, кого
они здесь держат? Заглянет головной - может получиться ерунда.
- У кого ключ? - спросил часового Черняк. - Откройте сейчас же.
Старшой торопливо подскочил и открыл замок.
- А где комендант? Что, я его долго ждать буду? Найти его сейчас же и
прислать сюда, - командовал Черняк. - Охрану вывести во двор, выстроить в
порядке... Почему винтовки без штыков?
- Мы только вчера сменились, - оправдывался старшой.
Он кинулся к двери искать коменданта. Есаул толкнул ногой дверь
кладовой. С полу привстало несколько человек, остальные остались лежать.
- Откройте двери, - командовал Черняк, - здесь мало света.
Он всматривался в лица арестованных.
- За что сидишь? - резко спросил ой сидевшего на нарах старика.
Тот приподнялся, подтянул штаны и, немного заикаясь, напуганный резким
криком, прошамкал:
- Я и сам не знаю. Посадили - вот и сижу. Коняга со двора пропала, так
я же в этом не виноват.
- Чья коняга? - перебил есаул.
- Да казенная. Пропили ее мои постояльцы, а на меня сваливают.
Черняк окинул старика с головы до ног быстрым взглядом, нетерпеливо
дернул плечом.
- Забери свои манатки - и марш отсюда! - крикнул он, поворачиваясь к
самогонщице.
Старик не сразу поверил, что его отпускают, и, обращаясь к есаулу,
заморгал подслеповатыми глазами:
- Значит, мне уйти дозволяется?
Тот кивнул головой: катись, катись поскорей. Старик поспешно отвязал от
нар свою торбу и бочком проскочил в дверь.
- А ты за что посажена? - уже допрашивал самогонщицу Черняк.
Та, доедая кусок пирога, затараторила:
- Меня, пане начальство, по несправедливости посадили, Вдова я,
самогонку мою пили, а меня потом и посадили.
- Ты что, самогонкой торгуешь? - спросил Черняк.
- Да яка там торговля, - обиделась баба. - Он, комендант, взял четыре
бутылки и ни гроша не заплатил. Вот так все: самогонку пьют, а денег не
платят. Яка же это торговля?
- Довольно, сейчас же убирайся к черту!
Баба не заставила дважды повторять приказание и, схватив корзину,
благодарно кланяясь, попятилась задом к двери.
- Дай вам боже здоровечко, господа начальство.
Долинник смотрел на эту комедию широко раскрытыми глазами. Никто из
арестованных не понимал, в чем дело. Было ясно одно: приведшие люди -
какое-то начальство, имеющее власть над арестованными.
- А ты за что? - обратился к Долиннику Черняк.
- Встать перед паном полковником! - гаркнул есаул.
Долинник медленно и тяжело приподнялся с пола.
- За что сидишь, спрашиваю? - повторил вопрос Черняк.
Долинник несколько секунд смотрел на подкрученные усы полковника, на
его гладко выбритое лицо, потом на козырек новенькой "керенки" с эмалевой
кокардой, и вдруг мелькнула хмельная мысль: "А что, если выйдет?"
- Меня арестовали за то, что я шел по городу после восьми часов, -
сказал он первое, что пришло ему на ум.
Ожидал весь в мучительном напряжении,
- А чего ночью шатаешься?
- Да не ночью, часов в одиннадцать.
Говорил и уже не верил в дикую удачу.
Колени дрогнули, когда услышал короткое: "Отправляйся".
Долинник, забыв свой пиджак, шагнул: к двери, а есаул уже спрашивал
следующего.
Корчагин был последним. Он сидел на полу, совершенно сбитый с толку
всем тем, что видел, и даже не успел осознать, что Долинника отпустили.
Понять, что происходит, он, не мог. Всех отпускают. Но Долинник, Долинник.
Он сказал, что арестован за ночное хождение... Наконец понял.
Полковник начал допрос худенького Зельцера с обычного!
- За что сидишь?
Бледный, волнующийся парикмахер ответил порывисто:
- Мне говорят, что я агитирую, но я не понимаю, в чем моя агитация
заключается.
Черняк насторожился:
- Что? Агитация?! О чем агитируешь? Зельцер недоуменно развел руками:
- Я не знаю, но я говорил только, что собирают подписи на прошение
головному атаману от еврейского населения.
- На какое прошение? - продвинулись к Зельцеру есаул и Черняк.
- Прошение об отмене погромов. Вы знаете, у нас был страшный погром.
Население боится...
- Понятно, - оборвал его Черняк. - Мы тебе пропишем прошение, жидовская
морда. - И, оборачиваясь к есаулу, бросил: - Этого фрукта надо запрятать
подальше. Убрать его в штаб. Там я с ним побеседую лично. Узнаем, кто
собирается подать прошение.
Зельцер пытался возразить, но есаул, резко махнув рукой, ударил его
нагайкой по спине:
- Молчи, стерва!
Кривясь от боли, Зельцер отшатнулся в угол. Губы его задрожали, он едва
сдерживал прорывающиеся рыдания.
При последней сцене Корчагин встал. В кладовой из арестованных
оставались только он и Зельцер.
Черняк стоял перед юношей и ощупывал его черными глазами.
- Ну, а ты чего здесь?
На свой вопрос полковник услышал быстрый ответ:
- Я от седла крыло отрезал на подметки.
- От какого седла? - не понял полковник.
- У нас стоят два казака, так я от старого седла крыло отрезал для
подметок, а казаки меня сюда и привели за это. - И, охваченный безумной
надеждой выбраться на свободу, добавил: - Я кабы знал, что нельзя...
Полковник пренебрежительно глядел на Корчагина.
- И чем этот комендант занимался, черт его знает, тоже арестантов
насбирал! - И, оборачиваясь от двери, закричал: - Можешь идти домой и скажи
отцу, чтобы он тебя вздул как полагается. Ну, вылетай!
Не веря себе, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, схватив лежавший
на полу пиджак Долинника, Корчагин ринулся к двери. Пробежал караулку и за
спиной выходившего Черняка проскользнул во двор, оттуда в калитку и на
улицу.
В кладовой остался одинокий, несчастный Зельцер. Он с мучительной
тоской оглянулся, инстинктивно, сделав несколько шагов к выходу, но в
караулку вошел часовой, закрыл дверь, повесил замок и уселся на стоящий у
двери табурет.
На крыльце Черняк, довольный, обратился к есаулу:
- Хорошо, что мы сюда заглянули. Смотри, сколько здесь швали набилось,
а коменданта посадим недельки на две. Ну, поедем, что ли?
Во дворе выстраивал свой отряд старшой. Увидев полковника, он подбежал
и отрапортовал:
- Все в порядке, пане полковник.
Черняк вложил ногу в стремя, легко вспрыгнул в седло. Есаул возился с
норовистой лошадью. Подбирая поводья, Черняк сказал старшому:
- Скажи коменданту, что я выпустил всю дрянь, которую он тут напихал.
Передай ему, что я посажу его на две недели за то, что он здесь развел. А
того, что там сидит, перевести сейчас же в штаб. Караулу быть готовым.
- Слушаюсь, пане полковник, - откозырял старшой.
Дав лошадям шпоры, полковник с есаулом понеслись галопом к площади, где
уже кончался парад.

Перемахнув седьмой забор, Корчагин остановился. Бежать дальше не было
сил.
Голодные дни в душной, непроветриваемой кладовой обессилили его. Домой
нельзя, а к Брузжакам идти - узнает кто, разгромят всю семью. Куда же?
Он не знал, что делать, и бежал, оставляя позади себя огороды и
задворки усадеб. Опомнился, лишь наткнувшись грудью на чью-то ограду. Глянул
и обомлел: за высоким дощатым забором начинался сад главного лесничего. Вот
куда принесли его усталые вконец ноги. Разве думал он добежать сюда? Нет.
Но почему же очутился именно у усадьбы лесничего?
На это ответить не мог.
Надо где-нибудь передохнуть и потом подумать, куда Дальше; в саду есть
деревянная беседка, там его никто не увидит.
Корчагин подпрыгнул, захватил, рукой край доски, забрался на забор и
свалился в сад. Оглянувшись на, чуть, видневшийся за деревьями дом, он пошел
к беседке. Она была открыта почти со всех сторон. Летом ее обвивал дикий
виноград - сейчас все было голо. Повернулся к забору, но было поздно: за
спиной он услышал бешеный лай. От дома по засыпанной листьями дорожке,
оглашая сад грозным рычаньем, на него мчалась огромная собака.
Павел приготовился к защите. Первое нападение было отбито ударом ноги.
Но пес готовился ко второму. Кто знает, чем окончилась бы эта схватка, если
бы знакомый Павлу звонкий голос не закричал:
- Трезор, назад!
По дорожке бежала Тоня. Оттащив за ошейник Трезора, она обратилась к
стоящему у забора Павлу:
- Как вы сюда попали? Вас же могла искусать собака. Хорошо, что я...
Она запнулась. Ее глаза широко раскрылись. До чего же похож на
Корчагина этот неизвестно как забредший сюда юноша!
Фигура у забора шевельнулась и тихо проговорила:
- Ты... Вы меня узнаете?
Тоня вскрикнула и порывисто шагнула к Корчагину:
- Павлуша, ты?
Трезор понял крик как сигнал к нападению и сильным прыжком бросился
вперед.
- Пошел вон!
Трезор, получив несколько пинков от Тони, обиженно поджал хвост и
поплелся к усадьбе.
Тоня, сжимая руки Корчагина, произнесла:
- Ты свободен?
- А ты разве знаешь?
Тоня, не справляясь со своим волнением, порывисто ответила:
- Я все знаю. Мне рассказала Лиза. Но каким образом ты здесь? Тебя
освободили?
Корчагин устало ответил:
- Освободили по ошибке. Я убежал. Меня уже, наверное, ищут. Сюда попал
нечаянно. Хотел отдохнуть в беседке. - И, как бы извиняясь, добавил: - Я
очень устал.
Она несколько мгновений смотрела на него и, вся охваченная приливом
жалости, горячей нежности, тревоги и радости, сжимала его руки:
- Павлуша, милый, милый Павка, мой родной, хороший... люблю тебя...
Слышишь?.. Упрямый ты мой мальчишка, почему ты ушел тогда? Теперь ты пойдешь
к нам, ко мне. Я тебя ни за что не отпущу. У нас спокойно, ты пробудешь
сколько нужно.
Корчагин отрицательно покачал головой: - Если меня найдут у вас, что
тогда будет? Не могу я к вам.
Руки еще сильнее сжали пальцы, ресницы дрогнули, глаза заблестели.
- Если ты не пойдешь, ты больше меня никогда не увидишь. Ведь Артема
нет, его забрали под конвоем на паровоз. Всех железнодорожников мобилизуют.
Куда же ты пойдешь?
Корчагин понимал ее тревогу, но боязнь поставить под удар дорогую ему
девушку останавливала его. Все пережитое утомило, хотелось отдохнуть, мучил
голод. Он сдался.
Когда он сидел на Диване в комнате Тони, в кухне между дочерью и
матерью происходил разговор:
- Послушай, мама, у меня в комнате сейчас сидит Корчагин, помнишь? Мой
ученик. Я от тебя ничего не буду скрывать. Он был арестован за освобождение
одного матроса-большевика. Он сбежал, и у него нет пристанища. - Голос ее
задрожал. - Я прошу тебя, мама, согласиться на то, чтобы он сейчас остался у
нас.
Глаза дочери умоляюще посмотрели на мать. Та испытующе смотрела в глаза
Тоне.
- Хорошо, я не возражаю. А где же ты устроишь его?
Тоня зарделась и смущенно, волнуясь, ответила:
- Я устрою его у себя в комнате на диване? Папе можно будет пока не
говорить.
Мать прямо посмотрела в глаза Тоне.
- Это и было причиной твоих слез?
- Да.
- Он совсем еще мальчик.
Тоня нервно теребила рукав блузки.
- Да, но если бы он не ушел, его бы расстреляли, как взрослого.
Екатерина Михайловна была встревожена присутствием в доме Корчагина. Ее
беспокоили и его арест, и несомненная симпатия Тони к этому мальчику, и то,
что, она его совершенно не знала.
А Тоню охватил хозяйственный азарт.
- Он должен выкупаться, мама. Я сейчас это устрою. Он грязен, как
настоящий кочегар. Он столько времени не умывался.
Она бегала, суетилась, растапливала ванну, приготовляла белье. И с
налету, избегая объяснений, схватив Павла за руку, потащила купаться.
- Ты должен все с себя снять. Вот тут костюм. Твою одежду нужно
выстирать. Наденешь вот это, - сказала она, показывая на стул, где были
аккуратно сложены синяя матросская блуза с полосатым белым воротничком и
брюки клеш.
Павел удивленно оглядывался. Тоня улыбалась.
- Это мой маскарадный костюм. Он тебе будет хорош. Ну, хозяйничай, я
тебя оставлю. Пока ты купаешься, я приготовлю кушать.
Она захлопнула двери. Делать было нечего. Корчагин быстро разделся и
забрался в ванну.
Через час все трое - мать, дочь и Корчагин - обедали на кухне.
Изголодавшись, Павел незаметно для себя опустошил третью тарелку.
Сначала он стеснялся Екатерины Михайловны, но лотом, видя ее дружеское
отношение, освоился.
Когда после обеда они собрались в комнате Тони, Павел по просьбе
Екатерины Михайловны рассказал о своих мытарствах.
- Что же вы думаете дальше делать? - спросила Екатерина Михайловна.
Павел задумался.
- Я хочу Артема повидать, а потом удрать отсюда.
- Куда?
- На Умань пробраться думаю или в Киев. Я сам еще не знаю, но отсюда
надо убраться обязательно.
Павел не верил, что все так быстро переменилось. Еще утром каталажка, а
сейчас Тоня рядом, чистая одежда, а главное - свобода.
Вот как иногда поворачивается жизнь: то темь беспросветная, то снова
улыбается солнце. Если бы не нависающая угроза нового ареста, он был бы
сейчас счастливым парнем.
Но именно сейчас, пока он здесь, в этом большом и тихом доме, его могли
накрыть.
Надо было уходить куда угодно, но не оставаться здесь.
Но ведь уходить отсюда совсем ее хочется, черт возьми! Как интересно
было читать о герое Гарибальди! Как он ему завидовал, а ведь жизнь у этого
Гарибальди была тяжелая, его гоняли по всему свету. Вот он, Павел, всего
только семь дней прожил в ужасных муках, а кажется, будто год прошел.
Герой из него, Павки, видно, получается неважный.
- О чем ты думаешь? - спросила, нагнувшись над ним, Тоня. Ее глаза
кажутся ему бездонными в своей темной синеве.
- Тоня, хочешь, я расскажу тебе о Христинке?..
- Рассказывай, - оживленно сказала Тоня.
- ...и она больше не пришла. - Последние слова он договорил с трудом.
В комнате было слышно, как размеренно стучали часы. Тоня, склонив
голову, готовая разрыдаться, до боли кусала губы.
Павел посмотрел на нее.
- Я должен уйти отсюда сегодня же, - решительно сказал Павел.
- Нет, нет, ты сегодня никуда не пойдешь! Тонкие теплые пальцы ее тихо
забрались в его непокорные волосы, ласково теребили их...
- Тоня, ты мне должна помочь. Надо узнать в депо об Артеме и отнести
записку Сережке. В вороньем гнезде у меня лежит револьвер. Мне идти нельзя,
а Сережка должен его достать. Ты можешь это сделать?
Тоня поднялась:
- Я сейчас пойду к Сухарько. С ней в депо. Ты напиши записку, я отнесу
Сереже. Где он живет? А если он захочет прийти, сказать ему, где ты?
Подумав, Павел ответил:
- Пусть сам принесет в сад вечером.
Тоня вернулась домой поздно. Павел спал крепким сном. От прикосновения
ее руки он проснулся. Она радостно улыбалась.
- Артем сейчас придет. Он только что приехал. Его под ручательство отца
Лизы отпустят на час. Паровоз стоит в депо. Я ему не могла сказать, что ты
здесь. Сказала, что передам что-то очень важное. Да вот он.
Тоня побежала к двери. Не веря своим глазам, Артем как вкопанный
остановился в дверях. Тоня закрыла за ним дверь, чтобы не услыхал в кабинете
больной тифом отец.
Когда руки Артема схватили Павла в свои объятия, у Павла хрустнули
кости.
- Братишка! Павка!

Было решено: Павел едет завтра. Артем устроит его на паровоз к
Брузжаку, который отправляется в Казатин.
Артем, обычно суровый, потерял равновесие, измучившись за брата, не
зная об его участи. Он теперь был бесконечно счастлив.
- Значит, утром в пять часов ты приходишь на материальный склад. Дрова
погрузят на паровоз, и ты сядешь. Хотелось бы с тобой поговорить, но пора
возвращаться. Завтра провожу. Из нас формируют железнодорожный батальон. Как
при немцах - под охраной ходим.
Артем попрощался и ушел.
Быстро спустились сумерки. Сережа должен был прийти к ограде сада, В
ожидании Корчагин ходил по темной комнате из угла в угол. Тоня с матерью
были у Туманова.
С Сережей встретились в темноте и крепко сжали друг другу руки. С ним
пришла Валя. Говорили тихо.
- Я револьвера не принес. У тебя во дворе полно петлюровцев? Подводы
стоят, огонь разложили. На дерево полезть никак нельзя было. Вот неудача
какая, - оправдывался Сережа.
- Шут с ним, - успокаивал его Павел, - Может, это и лучше. В дороге
могут нащупать - голову оторвут. Но ты его забери обязательно.
Валя придвинулась к нему:
- Ты когда едешь?
- Завтра, Валя, чуть свет.
- Но как ты выбрался, расскажи?
Павел быстро, шепотом рассказал о своих мытарствах.
Прощались тепло. Сережа не шутил, волновался.
- Счастливого пути, Павел, не забывай нас, - с трудом выговорила Валя.
Ушли, сразу растаяв в темноте.
Тишина в доме. Лишь часы шагают, четко чеканя шаг. Никому из двоих не
приходит в голову мысль уснуть, когда через шесть часов они должны
расстаться и, быть может, больше никогда не увидят друг друга. Разве можно
рассказать за этот коротенький срок те миллионы мыслей и слов, которые носит
в себе каждый из них!
Юность, безгранично прекрасная юность, когда страсть еще непонятна,
лишь смутно чувствуется в частом биении сердец; когда рука испуганно
вздрагивает и убегает в сторону, случайно прикоснувшись к груди подруги, и
когда дружба юности бережет от последнего шага! Что может быть родное рук
любимой, обхвативших шею, и - поцелуй, жгучий, как удар тока!
За всю дружбу это второй поцелуй. Корчагина, кроме матери, никто не
ласкал, но зато били много. И тем сильнее чувствовалась ласка.
В жизни забитой, жестокой, не знал, что есть такая радость. А эта
девушка на пути - большое счастье.
Он чувствует запах ее волос и, кажется, видит ее глаза.
- Я так люблю тебя. Тоня! Не могу я тебе этого рассказать, не умею.
Прерываются его мысли. Как послушно гибкое тело!.. Но дружба юности
выше всего.
- Тоня, когда закончится заваруха, я обязательно буду монтером. Если ты
от меня не откажешься, если ты действительно серьезно, а не для игрушки,
тогда я буду для тебя хорошим мужем. Никогда бить не буду, душа с меня вон,
если я тебя чем обижу.
И, боясь заснуть обнявшись, чтобы не увидела мать и не подумала
нехорошее, разошлись.
Уже просыпалось утро, когда они уснули, заключив крепкий договор не
забывать друг друга.
Ранним утром Екатерина Михайловна разбудила Корчагина.
Он быстро вскочил на ноги.
Когда переодевался в ванной в свое платье, натягивал сапоги, пиджак
Долинника, мать разбудила Тоню.
Быстро шли в сыром утреннем тумане к станции. Подошли обходом к
дровяным складам. Их нетерпеливо ожидал Артем у нагруженного дровами
паровоза.
Медленно подходил мощный паровоз "щука", окутанный клубами шипящего
пара.
В окно паровозной кабинки смотрел Брузжак.
Быстро попрощались. Цепко схватился за железные поручни паровозных
ступенек. Полез наверх. Обернулся. На переезде стояли две знакомые фигуры:
высокая - Артема и рядом с ним стройная, маленькая - Тони.
Ветер сердито теребил воротник ее блузки, трепал локоны каштановых
волос. Она махала рукой.
Артем, кинув вкось взгляд на сдерживавшую рыдания Тоню, вздохнул: "Или
я совсем дурак, или у этих гайка не на месте. Ну и Павка! Вот тебе и шкет!"
Когда поезд ушел за поворот, Артем повернулся к Тоне:
-Ну что ж, будем друзьями? - И в его громадной руке спряталась
крошечная рука Тони.
Издалека донесся грохот набиравшего ход поезда.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Целую неделю городок, опоясанный окопами и опутанный паутиной колючих
заграждений, просыпался и засыпал под оханье орудий и клекот ружейной
перестрелки. Лишь глубокой ночью становилось тихо. Изредка срывали тишину
испуганные залпы: щупали друг друга секреты. А на заре на вокзале у батарей
начинали копошиться люди. Черная пасть орудия злобно и страшно кашляла. Люди
спешили накормить его новой порцией свинца. Бомбардир дергал за шнур, земля
вздрагивала. В трех верстах от города, над деревней, занятой красными,
снаряды неслись с воем и свистом, заглушая все, и, падая, взметали вверх
разорванные глыбы земли.
На дворе старинного польского монастыря была расположена батарея
красных. Монастырь стоял на высоком холме посреди деревни.
Вскочил военком батареи товарищ Замостин. Оп спал, положив голову на
хобот орудия. Подтягивая потуже ремень с тяжелым маузером, прислушивался к
полету снаряда, ожидая разрыва. Двор огласился его звонким голосом:
- Досыпать завтра будем, товарищи. По-ды-ма-а-а-й-сь!
Батарейцы спали тут же, у орудий. Они вскочили так же быстро, как и
военком. Один только Сидорчук медлил, он нехотя подымал заспанную голову.
- Ну и гады, чуть свет - уже гавкают. Что за подлый народ!
Замостин расхохотался:
- Несознательные элементы, Сидорчук. Не считаются с тем, что тебе
поспать хочется.
Батареец подымался, недовольно ворча.
Через несколько минут на монастырском дворе громыхали орудия, а в
городе рвались снаряды. На высоченной трубе сахарного завода примостились на
настланных досках петлюровский офицер и телефонист.
Они взбирались по железным ступенькам, идущим внутри трубы.
Весь городок был как на ладони. Отсюда они управляли артиллерийской
стрельбой. Им было видно каждое движение осадивших город красных. Сегодня у
большевиков большое оживление. В "цейсе" видно движение их частей. Вдоль
железнодорожного пути к Подольскому вокзалу медленно катился бронепоезд, не
прекращая артиллерийского обстрела. За ним виднелись цепи пехоты. Несколько
раз красные бросались в атаку, пытаясь захватить городок, но сичевики
укрепились на подступах, окопались. И вскипали ураганным огнем окопы. Все
кругом наполнялось сумасшедшим стрекотом выстрелов. Он вырастал в сплошной
рев, поднимаясь до наивысшего напряжения в моменты атак. И, залитые
свинцовым ливнем, не выдерживая нечеловеческого напряжения, цепи большевиков
отходили назад, оставляя на поле неподвижные тела.
Сегодня удары по городку все настойчивее, все чаще. Воздух беспокойно
мечется от орудийной пальбы. С высоты заводской трубы видно, как, припадая к
земле, спотыкаясь, неудержимо идут вперед цепи большевиков. Они почти заняли
вокзал. Сичевики втянули в бой все свои наличные резервы, но не могли
заполнить образовавшийся на вокзале прорыв. Полные отчаянной решимости,
большевистские цепи врывались в привокзальные улицы. Выбитые коротким
страшным ударом с последней своей позиции - пригородных садов и огородов,
петлюровцы третьего полка сичевых стрельцов, оборонявшие, вокзал,
беспорядочно, разрозненными кучками бросились в город. Не давая опомниться и
остановиться, сметая штыковым ударом заградительные посты, красноармейские
цепи заполняли улицы.
Никакая сила не могла удержать Сережку Брузжака в подвале, где
собрались его семья и ближайшие соседи. Его тянуло наверх. Несмотря "на
протесты матери, он выбрался из прохладного погреба. Мимо дома с лязгом,
стреляя во все стороны, пронесся бронеавтомобиль "Сагайдачный". Вслед за ним
бежали врассыпную охваченные паникой цени петлюровцев. Во двор Сережи
забежал один из сичевиков. Он с лихорадочной поспешностью сбросил с себя
патронташ, шлем и винтовку и, перемахнув через забор, скрылся в огородах.
Сережа решил выглянуть на улицу. По дороге к Юго-западному вокзалу бежали
петлюровцы. Их отступление прикрывал броневик. Шоссе, ведущее в город, было
пустынно. Но вот на дорогу выскочил красноармеец. Он припал к земле и
выстрелил вдоль шоссе. За ним другой, третий... Сережа видит их:
они пригибаются и стреляют на ходу. Не скрываясь, бежит загорелый; с
воспаленными глазами китаец, в нижней рубашке, перепоясанный пулеметными
лентами, с гранатами в обеих руках. Впереди всех, выставив ручной пулемет,
мчится совсем еще молодой красноармеец. Это первая цепь красных, ворвавшихся
в город. Чувство радости охватило Сережу. Он бросился на шоссе и закричал
что было сил:
- Да здравствуют товарищи!
От неожиданности китаец чуть не сбил его с ног. Он хотел было свирепо
накинуться на Сережу, но восторженный вид юноши остановил его.
- Куда Петлюра бежала? - задыхаясь, кричал ему китаец.
Но Сережа его не слушал. Он быстро вбежал во двор, схватил брошенные
сичевиком патронташ и винтовку и бросился догонять цепь. Его заметили только
тогда, когда ворвались на Юго-западный вокзал. Отрезав несколько эшелонов,
нагруженных снарядами, амуницией, отбросив противника в лес, остановились,
чтобы отдохнуть и переформироваться. -Юный пулеметчик подошел к Сереже и
удивленно спросил:
- Ты откуда, товарищ?
- Я здешний, из городка, я только и ждал, чтобы вы пришли.
Сережу обступили красноармейцы.
- Моя его знает, - радостно улыбался китаец, - Его клицала: "Длавствуй,
товалиса!" Его больсевика - наса, молодой, холосая, - добавил он восхищенно,
хлопая Сережу по плечу.
А сердце Сережи радостно билось. Его сразу приняли как своего. Он
вместе с ними брал в штыковой атаке вокзал.
Городок ожил. Измученные жители выбирались из подвалов и погребов и
стремились к воротам, посмотреть на входившие в город красные части.
Антонина Васильевна и Валя в рядах красноармейцев заметили шагавшего со
всеми Сережу. Он шел без фуражки, опоясанный патронташем, с винтовкой за
плечом.
Антонина Васильевна, возмущенная, всплеснула руками.
Сережа, ее сын, вмешался в драку. О, это ему даром не пройдет! Подумать
только: перед всем городом с винтовкой ходит! А потом что будет?
И, охваченная этими мыслями, Антонина Васильевна, уже не сдерживая
себя, закричала:
- Сережка, марш домой сейчас же! Я тебе покажу, мерзавцу. Ты у меня
повоюешь! - И она направилась к сыну с намерением остановить его.
Но Сережа, ее Сережа, которому она не раз драла уши, сурово взглянул на
мать и, заливаясь краской стыда и обиды, отрезал:
- Не кричи! Никуда отсюда я не пойду. - И не останавливаясь, прошел
мимо.
Антонина Васильевна вспыхнула:
- Ах, вот как ты с матерью разговариваешь! Ну так не смей после этого
домой возвращаться.
- И не вернусь! - не оборачиваясь, крикнул в ответ Сережа.
Антонина Васильевна, растерянная, осталась стоять на дороге. А мимо
двигались ряды загорелых, запыленных бойцов.
- Не плачь, мамаша! Сынка комиссаром выберем, - раздался чей-то крепкий
насмешливый голос.
Веселый смех посыпался по взводу. Впереди роты сильные голоса дружно
взмахнули песню:

Смело, товарищи, в ногу,
Духом окрепнем в борьбе,
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе.

Мощно подхватили ряды песню, и в общем хоре - звонкий голос Сережи. Он
нашел новую семью. И в ней один штык его, Сережи.

На воротах усадьбы Лещинского - белый картон. На нем коротко: "Ревком".
Рядом огневой плакат. Прямо в грудь читающему направлены палец и глаза
красноармейца. И подпись:
"Ты вступил в Красную Армию?"
Ночью расклеили работники подива этих немых агитаторов. Тут же первое
воззвание ревкома ко всем, трудящимся города Шепетовки:
"Товарищи! Пролетарскими войсками взят город. Восстановлена советская
власть. Призываем население к спокойствию. Кровавые погромщики отброшены, но
чтобы они больше никогда не вернулись обратно, чтобы их уничтожить
окончательно, вступайте в ряды Красной Армии. Всеми силами поддерживайте
власть трудящихся. Военная власть в городе принадлежит начальнику гарнизона.
Гражданская власть - революционному комитету.
Предревкома Долинник".

В усадьбе Лещинского появились новые люди. Слово "товарищ", за которое
еще вчера платились жизнью, звучало сейчас на каждом шагу. Непередаваемо
волнующее слово "товарищ!".
Долинник забыл и сон и отдых.
Столяр налаживал революционную власть.
На двери маленькой комнаты дачи - лоскуток бумаги. На нем карандашом:
"Партийный комитет". Здесь товарищ Игнатьева, спокойная, выдержанная. Ей и
Долиннику поручил подив организацию органов Советской власти.
Прошел день, и уже сидят за столами сотрудники, стучит пишущая машинка,
организован продкомиссариат. Комиссар Тыжицкий - подвижной, нервный.
Тыжицкий работал на сахарном заводе помощником механика. С настойчивостью
поляка начал он в первые же дни укрепления Советской власти громить
аристократические верхушки фабричной администрации, которая притаилась со
скрытой ненавистью к большевикам.
На фабричном собрании, запальчиво стуча кулаком о барьер трибуны,
бросал он окружающим его рабочим жесткие, непримиримые слова по-польски.
- Конечно, - говорил он, - что было, того уже не будет. Достаточно наши
отцы и мы сами целую жизнь пробатрачили на Потоцкого. Мы им дворцы строили,
а за это ясновельможный граф давал нам ровно столько, чтобы мы с голоду на
работе не подохли.
Сколько лет графы Потоцкие да князья Сангушки на наших горбах катаются?
Разве мало среди нас, поляков, рабочих, которых Потоцкий держал в ярме, как
и русских и украинцев? Так вот, среди этих рабочих ходят слухи, пущенные
прислужниками графскими, что власть Советская всех их в железный кулак
сожмет!
Это подлая клевета, товарищи. Никогда еще рабочие разных народностей не
имели таких свобод, как теперь.
Все пролетарии есть братья, но панов-то мы уж прижмем, будьте уверены.
- Его рука описывает дугу и вновь обрушивается на барьер трибуны. - А кто
нас поделил на народы, кто заставляет проливать кровь братьев? Короли и
дворяне с давних веков посылали крестьян польских на турок, и всегда один
народ нападал и громил другой - сколько народу утшчтожено, каких только
несчастий не произошло! И кому это было нужно, нам, что ли? Но вскоре все
это закончится. Пришел конец этим гадам. Большевики кинули всему миру
страшные для буржуев слова: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" Вот в чем
наше спасенье, наша надежда - на счастливую жизнь, чтобы рабочий рабочему
был брат. Вступайте, товарищи, в Коммунистическую партию!
Будет и польская республика, только советская, без Потоцких, которых мы
изничтожим под корень, а в Польше советской сами хозяевами станем. Кто из
вас не знает Броника Пташинского? Он назначен ревкомом комиссаром нашего
завода. "Кто был ничем, тот станет всем". Будет и у нас праздник, товарищи,
не слушайте только этих скрытых змей! И если наше рабочее доверие поможет,
то организуем братство всех народов во всем мире!
Вацлав высказал эти новые слова из глубины своего простого, рабочего
сердца.
Когда он сошел с трибуны, молодежь проводила его сочувственными
возгласами. Только старшие боялись высказаться. Кто знает? Может быть,
завтра большевики отступят, и тогда придется расплатиться за каждое свое
слово. Если не попадешь на виселицу, то уж с завода прогонят наверняка.
Комиссар просвещения - худенький стройный учитель Чернопысский. Это
пока единственный человек среди местного учительства, преданный большевикам.
Напротив ревкома разместилась рота особого назначения. Ее красноармейцы
дежурят в ревкоме. Вечером в саду, перед входом, стоит настороженный
"максим" со змеей-лентой, уползающей в приемник. Рядом двое с винтовками.
В ревком направляется товарищ Игнатьева. Она обращает внимание на
молоденького красноармейца и спрашивает:
- Сколько вам лет, товарищ?
- Пошел семнадцатый.
- Вы здешний?
Красноармеец улыбается:
- Да, я только позавчера во время боя в армию вступил.
- Кто ваш отец?
- Помощник машиниста.
В калитку входит Долинник с каким-то военным,
Игнатьева, обращаясь к нему, говорит:
- Вот я и заправилу в райком комсомола подыскала, он местный.
Долинник окинул быстрым взглядом Сергея:
- Чей? А, Захара сын! Что ж, валяй, накручивай ребят.
Сережа удивленно взглянул на них:
- А как же с ротой?
Уже взбегая на ступеньки, Долинник бросил:
- Это мы уладим.
К вечеру второго дня был создан комитет. Коммунистического союза
молодежи Украины.
Новая жизнь ворвалась неожиданно и быстро. Она заполнила его всего.
Закрутила в своем водовороте. Сережа забыл семью, хоть она и была где-то
совсем близко.
Он, Сережа Брузжак, - большевик. И в десятый раз вытаскивал из кармана
полосочку белой бумаги, где на бланке комитета КП(б)У было написано, что он,
Сережа, комсомолец и секретарь комитета. А если бы кто и подумал
сомневаться, то поверх гимнастерки, на ремне, в брезентовой кустарной
кобуре, висел внушительный "манлихер", подарок дорогого Павки. Это
убедительнейший мандат. Эх, жаль, нет Павлушки!
Сережа целыми днями бегал по поручениям ревкома. Вот и сейчас Игнатьева
ожидает его. Они едут на станцию, в подив, где для ревкома дадут литературу
и газеты. Он быстро выбегает на улицу. Работник политотдела ждет их у ворот
ревкома с автомашиной.
До вокзала далеко. На вокзале в вагонах стоял штаб и политотдел первой
советской украинской дивизии. Игнатьева использует поездку для расспросов
Сережи:
- Что ты сделал по своей отрасли? Создал организацию? Ты должен
агитировать своих друзей, детей рабочих. В ближайшее время нужно сколотить
группу коммунистической молодежи. Завтра мы составим и отпечатаем воззвание
комсомола. Потом соберем в театре молодежь, устроим митинг; в общем, я тебя
познакомлю в подиве с Устинович. Она, кажется, ведет работу среди вашего
брата.
Устинович оказалась восемнадцатилетней дивчиной с темными стрижеными
волосами, в новенькой гимнастерке цвета хаки, перехваченной в талии узеньким
ремешком, Сережа узнал от нее очень много нового и получил обещание помогать
в работе. На прощание она нагрузила его тюком литературы и, особо маленькой
книжечкой - программой и уставом комсомола.
Поздно вечером возвратились в ревком. В саду ожидала Валя. С упреками
она набросилась на Сергея:
- Как тебе не стыдно! Ты что, совсем от дома отрекся? Мать из-за тебя
каждый день плачет, отец сердится. Скандал будет.
- Ничего, Валя, не будет. Домой мне идти некогда. Честное слово,
некогда. И сегодня не приду. А вот с тобой поговорить нужно. Идем ко мне.
Валя не узнавала брата. Он совсем изменился. Его словно кто зарядил
электричеством. Усадив сестру на стул, Сережа начал сразу, без обиняков:
- Дело такое. Вступай в комсомол. Непонятно? Коммунистический союз
молодежи. Я в этом деле за председателя. Не веришь? На вот, почитай.
Валя прочла и смущенно посмотрела на брата:
- Что я буду делать в комсомоле?
Сережа развел руками:
- Что? Делать нечего? Милая! Так я же ночами не сплю. Агитацию раздуть
надо. Игнатьева говорит: соберем всех в театре и про Советскую власть
рассказывать будем, а мне, говорит, речь, надо произнести! Я думаю, зря,
потому что я, понятно, не знаю, как ее говорить. И завалюсь я, что
называется. Ну вот, так и говори: как насчет комсомола?
- Я не знаю. Мать тогда совсем рассердится.
- Ты на мать не смотри, Валя, - возразил Сережа. - Они не разбирается в
этом. Она только смотрит, чтобы ее дети при ней были. Она против Советской
власти ничего не имеет. Наоборот, сочувствует. Но чтоб воевали на фронте
другие, не ее сыновья. А это разве справедливо? Помнишь, как нам Жухрай
рассказывал? Вот Павка - тот на мать не оглядывался. А теперь нам право
вышло жить на свете как полагается.
Что ж, Валюта, неужели ты откажешься? А как хорошо было бы! Ты среди
дивчат, а я среди ребят взялся бы. Рыжего чертяку Климку сегодня же в оборот
возьму. Ну так как же, Валя, пристаешь к нам или нет? Вот тут книжечка у
меня есть по этому делу.
Он достал из кармана и подал ей. Валя, не отрывая глаз от брата, тихо
спросила:
- А что будет, если опять придут петлюровцы?
Сережа впервые задумался над этим вопросом.
- Я-то, конечно, уйду со всеми. Но вот с тобой как быть? Мать
действительно несчастная будет. - Он замолчал.
- Ты меня запишешь, Сережа, так, чтобы мать не знала и никто не знал,
только я да ты. Я помогать буду во всем, так лучше будет.
- Верно, Валя.
В комнату вошла Игнатьева.
- Это моя сестренка, товарищ Игнатьева, Валя. Я с ней разговор имел
насчет идеи. Она вполне подходящая, но вот, понимаете, мать у нас серьезная.
Можно так ее принять, чтобы об этом никто не знал? Ежели нам, скажем,
отступать придется, так я, конечно, за винтовку - и пошел, а ей вот мать
жалко.
Игнатьева сидела на краю стола и внимательно слушала его.
- Хорошо. Так будет лучше.

Театр битком набит говорливой молодежью, созванной сюда развешанными по
городу объявлениями о предстоящем митинге. Играет духовой оркестр рабочих
сахарного завода. Больше всего в зале учащихся - гимназисток, гимназистов,
учеников высшего начального училища.
Все они привлечены сюда не столько митингом, сколько спектаклем.
Наконец поднялся занавес, и на возвышении появился только что
приехавший из уезда секретарь укома товарищ Разин.
Маленький, худенький, с острым носиком, он привлек к себе всеобщее
внимание. Его речь слушали с большим интересом. Он говорил о борьбе, которой
охвачена вся страна, и призывал молодежь объединиться вокруг
Коммунистической партии. Он говорил как настоящий оратор, в его речи было
слишком много таких слов, как "ортодоксальные марксисты", "социал-шовинизм"
и так далее, которых слушатели, конечно, не поняли. Когда он кончил, его
наградили громкими аплодисментами. Он передал слово Сереже и уехал.
Случилось то, чего Сережа боялся. Речи не выходило. "Что говорить, о
чем?" - мучился он, подыскивая слова и не находя их.
Игнатьева выручила его, шепнув из-за стола:
- Говори об организации ячейки.
Сережа сразу перешел к практическим мероприятиям:
- Вы уже все слышали, товарищи, теперь нам надо создать ячейку. Кто из
вас поддерживает это?
В зале настала тишина.
Устинович пришла на помощь. Она начала рассказывать слушателям об
организации молодежи в Москве. Сережа, смущенный, стоял в стороне.
Его волновало такое отношение к организации ячейки, и он недружелюбно
посматривал на зал. Устинович слушали невнимательно. Заливанов что-то шептал
Лизе Сухарько, презрительно посматривая на Устинович. В переднем ряду
гимназистки старших классов, с напудренными носиками и лукаво стреляющими по
сторонам глазками, переговаривались между собой. В углу, у входа на сцену,
находилась группа молодых красноармейцев. Среди них Сережа увидел знакомого
юного пулеметчика. Он сидел на краю рампы, нервно ерзал, с ненавистью
смотрел на щегольски одетых Лизу Сухарько и Анну Адмовскую. Они без всякого
стеснения разговаривали со своими кавалерами.
Чувствуя, что ее не слушают, Устинович быстро закончила свою речь и
уступила место Игнатьевой. Спокойная речь Игнатьевой утихомирила слушателей.
- Товарищи молодежь, - говорила она, - каждый из вас может продумать
все то, что он слышал здесь, и я уверена, что среди вас найдутся товарищи,
которые пойдут в революцию активными участниками, а но зрителями. Двери для
вас открыты, остановка только за вами. Мы хотим, чтобы вы высказались сами.
Приглашаем желающих это сделать.
В зале снова водворилась тишина. Но вот с задних рядов раздался голос:
- Я хочу сказать!
И к сцене пробрался похожий на медвежонка, с чуть косыми глазами Миша
Левчуков:
- Ежели такое дело, надо большевикам подсоблять, я не отказываюсь.
Сережка меня знает. Я записываюсь в комсомол.
Сережа радостно улыбнулся.
- Вот видите, товарищи! - рванулся он сразу на середину сцены. - Я же
говорил, вот Мишка - свой парень, потому что у него отец - стрелочник,
задавило его вагоном, от этого Мишка образования не получил. Но в нашем деле
разобрался сразу, хотя гимназию не кончил.
В зале послышался шум и выкрики. Слова попросил гимназист Окушев, сын
аптекаря, парень со старательно накрученным хохлом. Одернув гимнастерку, он
начал:
- Я извиняюсь, товарищи. Я не понимаю, чего от нас хотят. Чтобы мы
занимались политикой? А учиться когда мы будем? Нам гимназию кончать надо.
Другое дело, если бы создали какое-нибудь спортивное общество, клуб, где
можно было бы собраться, почитать. А то политикой заниматься, а потом тебя
повесят за это. Извините. Я думаю, на это никто не согласится.
В зале раздался смех. Окушев соскочил со сцены и сел. Его место занял
молодой пулеметчик. Бешено надвинув фуражку на лоб, метнув озлобленным
взглядом по рядам, он с силой выкрикнул:
- Смеетесь, гады!
Глаза его - как два горящих угля. Глубоко вдохнув в себя воздух, весь
дрожа от ярости, он заговорил:
- Моя фамилия - Жаркий Иван. Я не знаю ни отца, ни матери, беспризорный
я был; нищим валялся под заборами. Голодал и нигде не имел приюта. Жизнь
собачья была, не так, как у вас, сыночков маменькиных. А вот пришла власть
советская, меня красноармейцы подобрали. Усыновили целым взводом, одели,
обули, научили грамоте, а самое главное - понятие человеческое дали.
Большевиком через них сделался и до смерти им буду. Я хорошо знаю, за что
борьба идет: за нас, за бедняков, за рабочую власть. Вот вы ржете, как
жеребцы, а того не знаете, что под городом двести товарищей легло, навсегда
погибло... - Голос Жаркого зазвенел, как натянутая струна... - Жизнь, не
задумываясь, отдали за наше счастье, за наше дело... По всей стране гибнут,
по всем фронтам, а вы в это время здесь карусели крутили. Вы вот к ним
обращаетесь, товарищи, - обернулся он вдруг к столу президиума, - вот к
этим, - показал он пальцем на зал, - а разве они поймут? Нет! Сытый
голодному не товарищ. Здесь один только нашелся, потому что он бедняк,
сирота. Обойдемся и без вас, - яростно накинулся он на собрание, - просить
не будем, на черта сдались нам такие! Таких только пулеметом прошить! -
задыхаясь, крикнул он напоследок и, сбежав со сцены, ни на кого не глядя,
направился к выходу.
Из президиума на вечере никто не остался. Когда шли к ревкому, Сережа
огорченно сказал:
- Вот какая буза получилась! Жаркий-то прав. Ничего у нас не вышло с
этими гимназистами. Только зло берет.
- Нечего удивляться, - прервала его Игнатьева, - пролетарской молодежи
здесь почти нет. Ведь большинство или мелкая буржуазия, или городская
интеллигенция, обыватели. Работать надо среди рабочих. Опирайся на лесопилку
и сахарный завод. Но от митинга польза все-таки будет. Среди учащихся есть
хорошие товарищи.
Устинович поддержала Игнатьеву:
- Наша задача, Сережа, неустанно проталкивать в сознание каждого наши
идеи, наши лозунги. На каждое новое событие партия будет обращать внимание
всех трудящихся. Мы проведем целый ряд митингов, совещаний, съездов. Подив
на станции открывает летний театр. На днях прибудет агитпоезд, и работу
развернем вовсю. Помните, Ленин говорил: мы не победим, если не втянем в
борьбу многомиллионные массы трудящихся.
Поздно вечером Сергей проводил Устинович на станцию. На прощанье крепко
пожал руку, на секунду задержал ее в своей. Устинович чуть заметно
улыбнулась.
Возвращаясь в город, Сергей завернул к своим.
Молча, не возражая, выдержал Сережа нападки матери. Но когда выступил
отец, Сережа сам перешел к активным действиям и сразу загнал Захара
Васильевича в тупик:
- Послушай, батька, когда вы при немцах бастовали и на паровозе
часового убили, ты о семье думал? Думал. А все-таки пошел, потому что тебя
твоя совесть рабочая заставила. А я тоже о семье думал. Понимаю я, что если
отступим, то вас за меня преследовать будут. Да зато, если мы победим, то
наш верх будет. А дома я сидеть не могу. Ты, батька, сам это хорошо
понимаешь. Зачем же бузу заваривать? Я за хорошее дело взялся, ты меня
поддержать должен, помочь, а ты скандалишь. Давай, батька, помиримся, тогда
и мама перестанет на меня кричать. - Он смотрел на отца своими чистыми
голубыми глазами, ласково улыбаясь, уверенный в своей правоте.
Захар Васильевич беспокойно завозился на лавке и сквозь щетину густых
усов и небритой бороденки показал в улыбке желтоватые зубы.
- На сознание нажимаешь, шельмец? Ты думаешь, если револьвер прицепил,
то я тебя ремнем не огрею?
Но о его голосе не было угрозы. Смущенно помявшись, он добавил,
решительно протягивая сыну свою корявую руку:
- Двигай, Сережа, раз уже на подъеме, тормозить не стану, только ты от
нас не отсовывайся, приходи.

Ночь. Полоска света от приоткрытой двери лежит на ступеньках. В большой
комнате, обставленной мягкими, обитыми плюшем диванами, за широким
адвокатским столом - пятеро. Заседание ревкома. Долинник, Игнатьева,
предчека Тимошенко, похожим на киргиза, в кубанке, и доое из ревкома -
верзила-железнодорожник Шудик и Остапчук, с приплюснутым носом, деповский.
Долинник, перегнувшись через стол и уставившись на Игнатьеву упрямым
взглядом, охрипшим голосом выдалбливал слово за словом:
- Фронту нужно снабжение. Рабочим нужно есть. Как только мы пришли,
торгаши и базарные спекулянты вздули цены. Совзнаки не принимаются. Торгуют
или на старые, николаевские, или на керенки. Сегодня же выработаем твердые
цены. Мы прекрасно понимаем, что никто из спекулянтов по твердой цене
продавать не станет. Попрячут. Тогда мы произведем обыски и реквизируем у
шкуродеров все товары. Тут разводить кисель нельзя. Допустить, чтобы рабочие
дальше голодали, мы не можем. Товарищ Игнатьева предупреждает, чтобы мы не
перегнули палку. Это, я скажу, у нее интеллигентская мягкотелость. Ты не
обижайся, Зоя: я говорю то, что есть. Притом дело не в мелких торгашах. Вот
я получил сегодня сведения, что в доме трактирщика Бориса Зона есть потайной
подвал. В этот подвал еще до петлюровцев крупные магазинщики сложили
громадные запасы товара. - Он выразительно, с ядовитой насмешкой посмотрел
на Тимошенко.
- Откуда ты узнал? - спросил тот растерянно. Ему было досадно, что
Долинник все сведения получил раньше его, в то время как об этом прежде
всего должен был знать он, Тимощенко.
- Ге-ге! - смеялся Долинник. - Я, браток, все вижу. Я не только про
подвал знаю, - продолжал он, - я и про то знаю, что ты вчера полбутылки
самогона с шофером начдива выдул.
Тимошенко заерзал на стуле. На его желтоватом лице появился румянец.
- Ну и хвороба! - выдавил он восхищенно. Но, бросив взгляд на
нахмурившуюся Игнатьеву, замолчал. "Вот чертов столяр! У него своя Чека", -
думал Тимошенко, смотря на предревкома.
- Узнал я от Сергея Брузжака, - продолжал Долинник. - У него приятель
есть, что ли, в буфете работал. Так он от поваров узнал, что их Зон раньше
снабжал всем необходимым в неограниченном количестве. А вчера Сережа добыл
точные сведения; погреб есть, только надо его найти. Вот ты, Тимошенко, бери
ребят, Сережу. Сегодня же чтоб все было найдено! В случае удачи мы снабдим
рабочих и опродкомдив.
Через полчаса восемь вооруженных вошли в дом трактирщика, двое остались
на улице, у входа.
Хозяин, приземистый, толстый, как десятиведерная бочка, заросший рыжей
щетиной, стуча деревянной ногой, залебезил перед вошедшими и хриплым
гортанным басом спросил:
- В чем дело, товарищи? Почему в такой поздний час?
За спиной Зона, накинув халаты, щурясь от света электрического фонарика
Тимошенко, стояли дочери. А в соседней комнате, охая, одевалась дородная
супруга.
Тимошенко объяснил в двух словах:
- Произведем обыск.
Каждый квадрат пола был исследован. Обширный сарай, заваленный пилеными
дровами, кладовые, кухни и вместительный погреб - все подверглось
тщательному обследованию. Однако никаких следов потайного погреба не
обнаружили.
В маленькой комнатушке, у кухни, крепким сном спала прислуга
трактирщика. Спала так крепко, что не слыхала, как вошли. Сережа осторожно
разбудил ее.
- Ты что, здесь служишь? - спросил он заспанную девушку.
Натягивая на плечи одеяло, закрываясь рукой от света, ничего не
понимая, она удивленно ответила:
- Служу. А вы кто такие?
Сережа объяснил и ушел, предложив ей одеться.
В просторной столовой Тимошенко расспрашивал хозяина. Трактирщик
пыхтел, говорил возбужденно, брызгаясь слюной:
- Что вы хотите? У меня другого погреба нет. Вы напрасно время тратите.
Уверяю вас, напрасно. У меня был трактир, но теперь я бедняк. Петлюровцы
меня ограбили, чуть не убили. Я очень рад Советской власти, но что у меня
есть, то вы видите. - И он растопыривал свои короткие толстые руки. А глаза
с кровяными прожилками перебегали с лица предчека на Сережу с Сережи куда-то
в угол и на потолок.
Тимошенко нервно кусал губы:
- Значит, вы продолжаете скрывать? Последний раз предлагаю указать, где
находится погреб.
- Ах, что вы, товарищ военный, - вмешалась супруга трактирщика, - мы
сами прямо голодаем! У нас все забрали. - Она хотела было заплакать, но у
нее ничего не получилось.
- Голодаете, а прислугу держите, - вставил Сережа.
- Ах, какая там прислуга! Просто бедная девушка у нас живет. Ей некуда
деваться. Да пусть вам сама Христинка скажет.
- Ладно, - крикнул, теряя терпение, Тимошенко, - приступаем к делу!
На дворе уже был день, а в доме трактирщика все еще шел упорный обыск.
Озлобленный неудачей тринадцатичасовых поисков, Тимошенко решил было
прекратить обыск, но в маленькой комнатке прислуги уже собиравшийся уходить
Сережа вдруг услышал тихий шепот девушки:
- Наверное, в кухне, в печи.
Через десять минут развороченная русская печь открыла железную крышку
люка. А час спустя двухтонный грузовик, нагруженный бочками и мешками,
отъезжал от дома трактирщика, окруженного толпой зевак.

Жарким днем с маленьким узелочком пришла с вокзала Мария Яковлевна.
Горько плакала она, слушая рассказ Артема о Павке. Потянулись для нее
сумрачные дни. Жить было печем, и приладилась Мария Яковлевна стирать
красноармейцам белье, за что те выхлопотали для нее военный паек.
Однажды под вечер быстрее обычного протопал под окном Артем. И, толкая
дверь, с порога бросил:
- От Павки известия.
"Дорогой браток Артем, - писал Павка. - Извещаю тебя, любимый брат, что
я жив, хотя и не совсем здоров. Стрельнуло меня пулей в бедро, но я
поправлюсь. Доктор говорит, в кости повреждений нету. Не беспокойся за меня,
все пройдет. Может, получу отпуск, приеду после лазарета. К матери я не
попал, а получилось так, что теперь я есть красноармеец кавалерийской
бригады имени товарища Котовского, известного вам, наверно, за свое
геройство. Таких людей я еще не видал и большое уважение к комбригу имею.
Приехала ли наша матушка? Если дома, то горячий ей привет от сына младшего.
И прощения прошу за беспокойство. Твой брат.
Артем, сходи к лесничему и расскажи про письмо".

Много слез было пролито Марией Яковлевной. А сын непутевый даже адреса
не написал где лежит.

Частенько Сережа наведывался на вокзале в зеленый пассажирский вагон с
надписью "Агитпроп подива". Здесь в маленьком купе работают Устинович и
Медведева. Последняя, с неизменной, папироской в зубах, лукаво посмеивается
уголками губ.
Незаметно сблизился с Устинович секретарь комсомольского райкома и,
кроме тюков литературы и газет, увозил с собою с вокзала неясное чувство
радости от короткой встречи.
Открытый театр подина каждый день наполнялся рабочими и
красноармейцами. На путях стоял запеленатый в яркие плакаты агитпоезд 12-й
армии. Агитпоезд круглые сутки жил кипучей жизнью: работала типография,
выпускались газеты, листовки, прокламации. Фронт близок. Случайно попал
вечером в театр Сережа. Среди красноармейцев нашел Устннович.
Поздно ночью, провожая ее на станцию, где жили работники подива, Сережа
неожиданно для себя спросил:
- Почему, товарищ Рита, мне всегда хочется тебя видеть? - И добавил: -
С тобой так хорошо! После встречи бодрости больше и работать хочется без
конца.
Устинович остановилась:
- Вот что, товарищ Брузжак, давай условимся в дальнейшем, что ты не
будешь пускаться о лирику. Я этого не люблю.
Сережа покраснел, как школьник, получивший выговор.
- Я тебе как другу сказал, - ответил он, - а ты меня... Что я такого
контрреволюционного сказал? Больше, товарищ Устинович, я, конечно, говорить
не буду!
И, быстро протянув ей руку, он почти бегом пустился в город.
Несколько дней подряд Сережа не появлялся на вокзале. Когда Игнатьева
звала его, он отговаривался, ссылаясь на работу. Да и действительно он был
очень занят.

Однажды ночью выстрелили в Шудика, возвращавшегося домой по улице, где
жили преимущественно высшие служащие сахарного завода, поляки. В связи с
этим были произведены обыски. Нашли оружие и документы союза пилсудчиков
"Стрелец".
На совещание в ревком приехала Устинович. Отведя Сережу в сторону, она
спокойно спросила:
- Ты что, в мещанское самолюбие ударился? Личный разговор переводишь на
работу? Это, товарищ, никуда не годится.
И опять при случае стал забегать Сережа в зеленый вагон.
Был на уездной конференции. Два дня вел жаркие споры. На третий -
вместе со всем пленумом вооружился и целые сутки гонял в заречных лесах
банду Зарудного, недобитого петлюровского старшины. Вернулся, застал у
Игнатьевой Устинович. Провожал ее на станцию и, прощаясь, крепко-крепко жал
руку.
Устинович сердито руку отдернула. И опять долгое время в агитпроповский
вагон не заглядывал. Нарочно не встречался с Ритой даже тогда, когда надо
было. А на ее настойчивое требование объяснить свое поведение с размаху
отрубил:
- Что мне с тобой говорить? Опять пришьешь какое-нибудь мещанство или
измену рабочему классу.

На станцию прибыли эшелоны Кавказской краснознаменной дивизии. В ревком
приехали трое смуглых командиров. Высокий, худой, перетянутый чеканным
поясом, наступал на Долинника:
- Ты мне ничего не говори. Давай сто подвод сена. Лошадь дохнет.
Сережа был послан с двумя красноармейцами добывать сено. В одном селе
нарвался на кулацкую банду. Красноармейцев разоружили и избили до
полусмерти. Сереже попало меньше других, его пощадили по молодости. Привезли
их в город комбедовцы.
В село был послан отряд. Сена достали на другой день.
Сережа отлеживался в комнате Игнатьевой, не желая тревожить семью.
Приходила Устинович. В первый раз в этот вечер он почувствовал ее пожатие,
такое ласковое и крепкое, на которое он никогда бы не решился.

В жаркий полдень, забежав в вагон, Сережа читал Рите письмо Корчагина,
рассказывал о товарище. Уходя, бросил:
- Пойду в лес, искупаюсь в озере. Устинович, отрываясь от работы,
задержала:
- Подожди. Пойдем вместе.
У спокойного зеркального озера остановились. Манила свежесть теплой
прозрачной воды.
- Ты иди к выходу на дорогу и подожди. Я буду купаться, - командовала
Устинович.
Сережа присел на камне у мостика и подставил лицо солнцу.
За его спиной плескалась вода.
Сквозь деревья он увидел на дороге Тоню Туманову и военкома агитпоезда
Чужанина. Красивый, в щегольском френче, перетянутый портупеей, со
множеством ремней, в скрипучих хромовых сапогах, он шел с Тоней под руку, о
чем-то рассказывал.
Сережа узнал Тоню. Это она приходила с письмом от Павлуши. Она тоже
пристально смотрела на него, - видно, узнала. Когда они поравнялись с
Сережей, он вынул из кармана письмо и остановил Тоню:
- На минуточку, товарищ. Я имею письмо, которое отчасти относится и к
вам.
Он протянул ей исписанный листок. Освободив руку, Тоня читала письмо.
Листочек чуть заметно запрыгал в ее руке. Отдавая его Сереже, Тоня спросила:
- Вы больше ничего не знаете о нем?
- Нет, - ответил Сергей.
Сзади под ногами Устинович хрустнула галька. Чужанин заметил Риту и,
обращаясь к Тоне, прошептал:
- Пойдемте.
Голос Устинович, насмешливый, презрительный, остановил его:
- Товарищ Чужанин! Вас там в поезде целый день ищут.
Чужанин недружелюбно покосился на нее:
- Ничего. Обойдутся и без меня.
Смотря вслед Тоне и военному, Устинович сказала:
- Когда только прогонят этого прощелыгу!
Лес шумел, кивая могучими шапками дубов. Озеро манило своей свежестью.
Сережу потянуло искупаться.
После купанья он нашел Устинович недалеко от просеки на сваленном дубе.
Пошли, разговаривая, в глубь леса. На небольшой прогалине с высокой
свежей травой решили отдохнуть. В лесу тихо. О чем-то шепчутся дубы.
Устинович прилегла на мягкой траве, подложив под голову согнутую руку. Ее
стройные ноги, одетые в старые, заплатанные башмачки, прятались в высокой
траве. Сережа бросил случайный взгляд на ее ноги, увидел на ботинках
аккуратные заплатки, посмотрел на свой сапог с внушительной дырой, из
которой выглядывал палец, и засмеялся.
- Чего ты?
Сережа показал сапог:
- Как мы в таких сапогах воевать будем?
Рита не ответила. Покусывая стебелек травы, она думала о другом.
- Чужанин - плохой коммунист, - сказала она наконец. - У нас все
политработники в тряпье ходят, а он только о себе заботится. Случайный он
человек в нашей партии... А вот на фронте действительно серьезно. Нашей
стране придется долго выдерживать ожесточенные бои. - И, помолчав, добавила:
- Нам, Сергей, придется действовать и словом и винтовкой. Знаешь о
постановлении ЦК мобилизовать четверть состава комсомола на фронт? Я так
думаю, Сергей, что мы здесь недолго продержимся.
Сережа слушал ее, с удивлением улавливая в ее голосе какие-то необычные
ноты. Ее черные, отсвечивающие влагой глаза были устремлены на него.
Он чуть не забылся и не сказал ей, что глаза у нее как зеркало, в них
все видно, но вовремя удержался.
Рита приподнялась на локте:
- Где твой револьвер?
Сергей огорченно пощупал пустой пояс:
- На селе кулацкая шайка отобрала.
Рита засунула руку в карман гимнастерки и вынула блестящий браунинг.
- Видишь тот дуб, Сергей? - указала она дулом на весь изрытый бороздами
ствол, шагах в двадцати пяти от них, И, вскинув руку на уровень глаз, почти
не целясь, выстрелила. Посыпалась отбитая кора.
- Видишь? - удовлетворенно проговорила она и снова выстрелила. Опять
зашуршала о траву кора.
- На, - передавая ему револьвер, сказала Рита насмешливо, - посмотрим,
как ты стреляешь.
Из трех выстрелов Сережа промазал один. Рита улыбалась:
- Я думала, у тебя будет хуже.
Положила револьвер на землю и легла на траву. Сквозь ткань гимнастерки
вырисовывалась ее упругая грудь.
- Сергей, иди сюда, - проговорила она тихо. Он придвинулся к ней.
- Видишь небо? Оно голубое. А ведь у тебя такие же глаза. Это нехорошо.
У тебя глаза должны быть серые, стальные. Голубые - это что-то чересчур
нежное.
И, внезапно обхватив его белокурую голову, властно поцеловала в губы.

Прошло два месяца. Наступала осень.
Ночь подобралась незаметно, окутав в черную вуаль деревья. Телеграфист
штаба дивизии, нагнувшись над аппаратом, рассыпавшим дробь "морзе",
подхватывал ленту, узенькой змейкой выползавшую из-под пальцев.
Быстро выписывал на бланке фразы, сложенные им из точек и тире:

"Начштадиву 1-й копия предревкома города Шепетовки. Приказываю
эвакуировать все учреждения города через десять часов после получения
настоящей телеграммы. Городе оставить батальон, которому влиться
распоряжение командира N-ского полка, командующего боевым участком. Штадиву,
подиву, всем военным учреждениям отодвинуться станцию Баранчев. Исполнение
донести начдиву.
Подпись".

Через десять минут по безмолвным улицам городка промчался, блестя
глазом ацетиленового фонаря, мотоциклет. Пыхтя, остановился у ворот ревкома.
Мотоциклист передал телеграмму предревкома Долиннику. И забегали люди.
Выстраивалась особая рота. Час спустя по городу стучали повозки, нагруженные
имуществом ревкома. Грузились на Подольском вокзале в вагоны.
Сережа, прослушав телеграмму, выбежал вслед за мотоциклистом.
- Товарищ, можно с вами на станцию? - спросил он шофера.
- Садись сзади, только держись крепче.
Шагах в десяти от вагона, уже прицепленного к составу, Сережа обхватил
плечи Риты и, чувствуя, что теряет что-то дорогое, которому нет цены,
зашептал:
- Прощай, Рита, товарищ мой дорогой! Мы еще встретимся с тобой, только
ты не забывай меня. - Он с ужасом почувствовал, что сейчас разрыдается. Надо
было уходить. Не имея больше сил говорить, он только до боли жал ее руки.

Утро застало город и вокзал пустыми, осиротевшими. Отгудели, словно
прощаясь, паровозы последнего поезда, и за станцию по обе стороны пути
залегла защитная цепь батальона, оставленного в городе.
Осыпались желтые листья, оголяя деревья. Ветер подхватывал свернутые
листочки и тихонько катил по дороге.
Сережа, одетый в красноармейскую шинель, весь перехваченный холщовыми
патронными сумками, с десятком красноармейцев занимал перекресток у
сахарного завода. Ждали поляков.
Автоном Петрович постучался к своему соседу Герасиму Леонтьевичу. Тот,
еще не одетый, выглянул в раскрытую дверь:
- Что случилось?
Указывая на идущих с винтовками наперевес красноармейцев, Автоном
Петрович подмигнул приятелю:
- Уходят.
Герасим Леонтьевич озабоченно посмотрел на него:
- Вы не знаете, у поляков какие знаки?
- Кажется, орел одноглавый.
- Где же достать?
Автоном Петрович озлобленно почесал затылок.
- Им ничего, - сказал он после некоторого раздумья, - взяли и ушли. А
ты здесь голову ломай, как к новой власти прилаживаться.
Нарушая тишину, дробно загрохотал пулемет. У вокзала неожиданно загудел
паровоз, и оттуда ахнуло, тяжелым ударом орудие. Завывая, со стоном, высоко
в небе буравил воздух тяжелый снаряд. Упал за заводом на дороге, окутав
сизым дымом придорожные кусты. По улице, поминутно оглядываясь, молча
отходили нахмуренные красноармейские цели.
У Сережи легким холодком катилась по щеке слезинка. Торопливо стер ее
след, оглянулся на товарищей. Нет, никто не видел.
Рядом с Сережей шел высокий, худой Антек Клопотовский с лесопильного
завода. Пальцы его - на курке винтовки. Антек хмур, озабочен. Его глаза
встречаются со взглядом Сережи, и Антек выдает свои скрытые мысли:
- Преследовать наших будут, особенно моих. "Поляк, скажут, а против
польских легионов пошел". Выгонят старика с лесопилки и всыплют ему плетей.
Говорил старику, чтобы шел с нами, но не хватило у батьки сил семью бросить.
Эх, проклятые, столкнуться бы с ними скорее! - И Антек нервно поправил
сползавший ему на глаза красноармейский шлем.
...Прощай, родной городишко, неказистый, грязный, с некрасивыми
домиками, корявыми шоссе! Прощайте, близкие, прощай, Валя, прощайте,
товарищи, ушедшие в подполье! Надвигаются чужие, злобные, не знающие пощады
белополяцкие легионы.
Печальным взглядом провожают красноармейцев деповские рабочие в
прокопченных мазутом рубашках.
- Мы еще придем, товарищи! - взволнованно крикнул Сережа.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Смутно поблескивает река в предрассветной дымке; журчит по прибрежным
камешкам-голышам. От берегов к середине река спокойная, гладь ее кажется
неподвижной, а цвет ее серый, поблескивающий. На середине темная,
беспокойная, видно глазу, движется, спешит вниз. Река красивая,
величественная. Это про нее писал Гоголь свое непревзойденное "Чуден
Днепр...". Крутым обрывом сбегает к воде высокий правый берег. Он горой
надвинулся на Днепр, словно остановился в своем движении перед шириной реки.
Левый берег внизу весь я песчаных лысинах. Их оставляет Днепр после весенних
разливов, возвращаясь в свои берега.
У реки, зарывшись в землю в тесном окопе, пятеро дружно прилегли у
тупоносого "максимки". Это передовой секрет 7-й стрелковой дивизии. У
пулемета, лицом к реке, прилег на боку Сережа Брузжак.
Вчера, обессиленные в бесконечных схватках, разбиваемые ураганным огнем
артиллерии поляков, сдали Киев. Перешли на, левый берег. Закрепились.
Но отступление, большие потери и, наконец, сдача противнику Киева
тяжело подействовали на бойцов. 7-я дивизия героически пробивалась сквозь
окружения, шла лесами и, выйдя к железной дороге у станции Малин, яростным
ударом разметала занявшие станцию польские части, отбросила их в лес,
освободив дорогу на Киев.
Теперь, когда красавец город отдан, красноармейцы были пасмурны.
Поляки заняли небольшой плацдарм на левом берегу у железнодорожного
моста, выбив красные части из Дарницы.
Но подвинуться далее, несмотря на все усилия, не смогли, встречаемые
ожесточенными контратаками.
Смотрит Сережа, как бежит река, и не может не думать о прошедшем дне.
Вчера в полдень, подхваченный общей яростью, встречал белополяков
контратакой; вчера же впервые грудь с грудью столкнулся с безусым
легионером. Летел тот на него, выкинув вперед винтовку, с длинным, как
сабля, французским штыком, бежал заячьими прыжками, крича что-то несвязное.
Часть секунды виг дел Сергей его глаза, расширенные яростью. Еще миг - и
Сергей ударил концом штыка по штыку поляка. И блестящее французское лезвие
было отброшено и сторону.
Поляк упал.
Рука Сергея не дрогнула. Он знает, что он будет еще убивать, он,
Сергей, умеющий так нежно любить, так крепко хранить дружбу. Он парень не
злой, не жестокий, но он знает, что в звериной ненависти двинулись на
республику родную эти посланные мировыми паразитами, обманутые и злобно
натравленные солдаты.
И он, Сергей, убивает для того, чтобы приблизить день, когда на земле
убивать друг друга не будут.
За плечо трогает Парамонов:
- Будем отходить, Сергей, скоро нас заметят.

Уже год носился по родной стране Павел Корчагин на тачанке, на
орудийном передке, на серой с отрубленным ухом лошадке. Возмужал, окреп.
Вырастал в страданиях и невзгодах.
Успела зажить кожа, растертая в кровь тяжелыми патронными сумками, и не
сходил уже твердый рубец мозолей от ремня винтовки.
Много страшного видел Павел за этот год. Вместе с тысячами других
бойцов, таких же, как он, оборванных и раздетых, но охваченных неугасающим
пламенем борьбы за власть своего класса, прошел пешком взад и вперед свою
родину и только дважды отрывался от урагана.
Первый раз из-за ранения в бедро, второй - в морозном феврале
двадцатого заметался в липком, жарком тифу.
Страшнее польских пулеметов косил вшивый тиф ряды полков и дивизий 12-й
армии. Раскинулась армия на громадном пространстве, почти через всю северную
Украину, преграждая полякам дальнейшее продвижение вперед. Едва
поправившись, возвратился Павел в свою часть.
Сейчас полк занимал позицию у станции Фронтовка, на ветке, отходящей от
Казатина на Умань.
Станция в лесу. Небольшое здание вокзала, у которого приютились
разрушенные, покинутые жителями домики. Жить в здешних местах стало
невозможно. Третий год то затихали, то опять загорались побоища. Кого только
не видела Фронтовка за это время!
Снова назревали большие события. В то время, когда 12-я армия, страшно
поредевшая, отчасти дезорганизованная, отходила под натиском польских армий
к Киеву, пролетарская республика готовила опьяненным победным маршем
белополякам сокрушительный удар.
С далекого Северного Кавказа беспримерным в военной истории походом
перебрасывались на Украину закаленные в боях дивизия 1-й Конной армии. 4-я,
6-я, 11-я, 14-я кавалерийские дивизии подходили одна за другой к району
Умани, группируясь в тылу нашего фронта и по пути к решающим боям сметая с
дороги махновские банды, - шестнадцать с половиной тысяч сабель, шестнадцать
с половиной тысяч опаленных степным зноем бойцов.
Все внимание высшего красного командования и командования Юго-западного
фронта было привлечено к тому, чтобы этот подготавливаемый решающий удар не
был предупрежден пилсудчиками. Бережно охранял группировку этой конной массы
штаб республики и фронтов.
На уманском участке были прекращены активные действия. Стучали
непрерывно прямые провода от Москвы к штабу фронта - Харькову, отсюда к
штабам 14-й и 12-й армий. В узенькие полоски телеграфных лент отстукивали
"морзянки" шифрованные приказы: "Не дать привлечь внимание поляков к
группировке Копной армии". Если и завязывались активные бои, то только там,
где продвижение поляков грозило втянуть в бой дивизии буденновской конницы.
Шевелится рыжими лохмами костер. Бурыми кольцами, спирально вверх
уходит дым. Не любит дыма мошкара, носится она быстрым роем, стремительная,
непоседливая. Поодаль, вокруг огня, веером растянулись бойцы. Костер красит
медным цветом их лица.
У костра в голубоватом пепле пригрелись котелки.
В них пузырится вода. Выбрался из-под горящего бревна вороватый язычок
пламени и лизнул краешком поверх чьей-то вихрастой головы. Голова
отмахнулась, недовольно буркнув:
- Тьфу, черт!
Вокруг засмеялись. Пожилой красноармеец в суконной гимнастерке, с
подстриженными усами, только что просмотрев на огонь дуло винтовки,
пробасил:
- Вот парень в науку ударился - и огня не чует.
- Ты нам, Корчагин, расскажи, чего ты там вычитал.
Молодой красноармеец, ощупывая клок опаленных волос, улыбался.
- Действительно, книжка - что называется, товарищ Андрощук. Как
добрался до нее, оторваться никак не могу.
Сосед Корчагина, курносый гоноша, старательно трудясь над ремешком
подсумка, перекусывая зубами суровую нитку, с любопытством спросил:
- А про кого там пишут? - И, заматывая на вколотую в шлем иголку
обрывок нитки, добавил: - Очень интересуюсь, ежели про любовь.
Кругом загоготали. Матвейчук поднял свою стриженную ежиком голову и.
ехидно щуря плутоватый глаз, обратился к юноше:
- Что ж, любовь - вещь хорошая, Середа! Ты парень красивый, картинка!
От тебя, куда ни придем, девки с каблуков сбиваются. Вот только маленький
дехвект у тебя, нос - пятачком. Да это исправить можно. На край носа
десятифунтовку Новицкого [Ручная граната Новицкого весом около 4
килограммов, для разрыва проволочных заграждений.] подвесить, за ночь
оттянет книзу.
От хохота испуганно всхрапнули привязанные к пулеметным тачанкам
лошади. Середа лениво повернулся.
- Не в красоте дело, а в котелке, - выразительно стукнул он себя по
лбу. - Вот язык у тебя крапивяной, а сам ты балда балдою, и уши у тебя
холодные.
Готовых сцепиться товарищей рознял отделенный Татаринов:
- Ну-ну, ребятки, зачем кусаться? Пусть лучше Корчагин почитает, ежели
что стоящее.
- Сыпь, Павлушка, сыпь! - раздалось со всех сторон.
Корчагин придвинул к огню седло, уселся на него и развернул на коленях
небольшую толстую книжку:
- Эта книга, товарищи, называется "Овод". Достал я ее у военкома
батальона. Очень действует на меня эта книжка. Если будете сидеть тихонько,
буду читать.
- Жарь! Чего там! Никто мешать не будет. Когда к костру незаметно
подъехал с комиссаром
командир полка товарищ Пузыревский, он увидел одиннадцать пар глаз,
неподвижно уставленных на чтеца.
Пузыревский повернул голову к комиссару и указал рукой на группу:
- Вот половина разведки полка. У меня там четверо, совсем зеленые
комсомольцы, а каждый хорошего бойца стоит. Вот тот, что читает, а вон тот,
другой - видишь? - глаза, как у волчонка, - это Корчагин и Жаркий. Они
друзья. Однако между ними не затухает скрытая ревность. Раньше Корчагин был
у меня первым разведчиком. Теперь у него очень опасный конкурент. Вот
сейчас, смотри, ведут политработу незаметно, а влияние очень большое. Для
них хорошее слово придумано - "молодая гвардия".
- Это политрук разведки читает? - спросил комиссар.
- Нет. Политрук Крамер. Пузыревский двинул лошадь вперед.
- Здравствуйте, товарищи! - крикнул он громко. Все обернулись. Легко
спрыгнув с седла, командир подошел к сидящим.
- Греемся, друзья? - спросил он, широко улыбаясь, и его мужественное
лицо со слегка монгольскими, узенькими глазами потеряло суровость.
Командира встретили приветливо, дружески, как хорошего товарища.
Военком оставался на лошади, собираясь ехать дальше.
Пузыревский, откинув назад кобуру с маузером, присел у седла рядом с
Корчагиным и предложил:
- Закурим, что ли? У меня табачок дельный завелся.
Закурив папироску, он обратился к комиссару:
- Ты езжай, Доронин, я здесь останусь. Если в штабе нужен буду, дайте
знать.
Когда Доронин уехал, Пузыревский, обращаясь к Корчагину, предложил:
- Читай дальше, я тоже послушаю.
Дочитав последние страницы, Павел положил книгу на колени и задумчиво
смотрел на пламя.
Несколько минут никто не проронил ни слова. Все находились под
впечатлением гибели Овода.
Пузыревский, дымя цигаркой, ожидал обмена мнений.
- Тяжелая история, - прервал молчание Середа. - Есть, значит, на свете
такие люди. Так человек не выдержал бы, но как за идею пошел, так у него все
это и получается.
Он говорил заметно волнуясь. Книга произвела на него большое
впечатление.
Андрюша Фомичев, сапожный подмастерье из Белой Церкви, с негодованием
крикнул:
- Попался бы мне ксендз, что ему крестом в зубы залезал, я б его,
проклятого, сразу прикончил!
Андрощук, подвинув палочкой котелок ближе к огню, убежденно произнес:
- Умирать, если знаешь за что, особое дело. Тут у человека и сила
появляется. Умирать даже обязательно надо с терпением, если за тобой правда
чувствуется. Отсюда и геройство получается. Я одного парнишку знал. Порайкой
звали. Так он, когда его белые застукали в Одессе, прямо на взвод целый
нарвался сгоряча. Не успели его штыком достать, как он гранату себе под ноги
ахнул. Сам на куски и кругом положил беляков кучу. А на него сверху
посмотришь - никудышный. Про него вот книжку не пишет никто, а стоило бы.
Много есть народу знаменитого среди нашего брата,
Помешал ложкой в котелке, вытянув губы, попробовал из ложки чай и
продолжал:
- А смерть бывает и собачья. Мутная смерть, без почета. Когда у нас бой
под Изяславлем шел, город такой старинный, еще при князьях строился. На реке
Горынь. Есть там польский костел, как крепость, без приступу. Ну так вот,
вскочили мы туда. Цепью пробираемся по закоулкам. Правый фланг у нас латыши
держали. Выбегаем мы, значит, на шоссе, глядь, стоят около одного сада три
лошади, к забору привязаны, под седлами. Ну, мы, понятное дело, думаем:
застукаем полячишек. Человек с десяток нас во дворик кинулись. Впереди с
маузерищем прет командир роты ихней латышской.
До дому дорвались, дверь открыта. Мы - туда. Думали - поляки, а
получилось наоборот. Свой разъезд тут орудовал..Они раньше нас заскочили.
Видим, творится здесь совсем невеселое дело. Факт налицо: женщину
притесняют. Жил там офицеришка польский. Ну, они, значит, его бабу до земли
и пригнули. Латыш, как это все увидел, да по-своему что-то крикнул. Схватили
тех троих и на двор волоком. Нас, русских, двое только было, а все остальные
латыши. Командира фамилия Бредис. Хоть я по-ихнему и не понимаю, но вижу,
дело ясное, в расход пустят. Крепкий народ эти латыши, кремневой породы.
Приволокли они тех к конюшне каменной. Амба, думаю, шлепнут обязательно. А
один из тех, что попался, здоровый такой парнище, морда кирпича просит, не
дается, барахтается. Загинает до седьмого поколения. Из-за бабы, говорит, к
стенке ставить! Другие тоже пощады просят.
Меня от этого всего в мороз ударило. Подбегаю я к Бредису и говорю:
"Товарищ комроты, пущай их трибунал судит. Зачем тебе в их крови руки
марать? В городе бой не закончился, а мы тут с этими рассчитываемся". Он до
меня как обернется, так я пожалел за свои слова. Глаза у него, как у тигра.
Маузер мне в зубы. Семь лет воюю, а нехорошо вышло, оробел. Вижу, убьет без
рассуждения. Крикнул он на меня по-русски. Его чуть разберешь: "Кровью знамя
крашено, а эти - позор всей армии. Бандит смертью платит".
Не выдержал я, бегом из двора на улицу, а сзади стрельба. Кончено,
думаю. Когда в цепь пошли, город уже был наш. Вот оно что получилось.
По-собачьи люди сгинули. Разъезд-то был из тех, что к нам пристали у
Мелитополя. У Махно раньше действовали, народ сбродный.
Поставив котелок у ног, Апдрощук стал развязывать сумку с хлебом.
- Замотается меж нас такая дрянь. Недосмотришь всех. Вроде тоже за
революцию старается. От них грязь на всех. А смотреть тяжело было. До сих
пор не забуду, - закончил он, принимаясь за чай.
Только поздней ночью заснула конная разведка. Выводил носом трели
уснувший Середа. Спал, положив голову на седло, Пузыревский, и записывал
что-то в записную книжку политрук Крамер.
На другой день, возвращаясь с разведки, Павел, привязав лошадь к
дереву, подозвал к себе Крамера, только что окончившего пить чай:
- Слушай, политрук, как ты посмотришь на такое дело: вот я собираюсь
перемахнуть в Первую Конную. У них дела впереди горячие. Ведь не для гулянки
их столько собралось. А нам здесь придется толкаться все на одном месте.
Крамер посмотрел на него с удивлением:
- Как это перемахнуть? Что тебе Красная Армия - кино? На что это
похоже? Если мы все начнем бегать из одной части в другую, веселые будут
дела!
- Не все ли равно, где воевать? - перебил Павел Крамера. - Тут ли, там
ли. Я же не дезертирую в тыл.
Крамер категорически запротестовал:
- А дисциплина, по-твоему, что? У тебя, Павел, все на месте, а вот
насчет анархии, это имеется. Захотел - сделал. А партия и комсомол построены
на железной дисциплине. Партия - выше всего. И каждый должен быть не там,
где он хочет, а там, где нужен. Тебе Пузыревский отказал в переводе? Значит
- точка.
Высокий топкий Крамер, с желтоватым лицом, закашлялся от волнения.
Крепко засела свинцовая типографская пыль в легких, часто горел на щеках его
нездоровый румянец.
Когда Крамер успокоился, Павел сказал негромко, но твердо:
- Все это правильно, но к буденновцам я перейду - это факт.
На другой день вечером Павла у костра уже не было.

В соседней деревушке, на бугорке у школы, в широкий круг собрались
конники. На задке тачанки, заломив фуражку на самый затылок, терзал гармонь
здоровенный буденновец. И она у него рявкала, сбиваясь с такта, и в кругу
сбивался с сумасшедшего гопака разудалый кавалерист в необъятных красных
галифе.
На тачанку и соседние плетни влезли любопытные дивчата и сельские
хлопцы посмотреть удалых танцоров из только что вступившей в их село
кавалерийской бригады.
- Жми, Топтало! Дани землю. Эх, жарь, братишка! Гармонист, давай огня!
Но огромные пальцы гармониста, могущие согнуть подкову, туго
подвигались по клавишам.
- Срубал Махно Кулябку Афанасия, - с сожалением сказал загорелый
кавалерист, - гармонист первой статьи был. Правофланговым в эскадроне шел.
Жаль парня. Хороший был боец, а гармонист лучший
В кругу стоял Павел. Услышав последние слова, он протолкался к тачанке
и положил руку на мехи. Гармонь смолкла.
- Что тебе? - скосил глаз гармонист.
Топтало остановился. Кругом раздались недовольные голоса:
- Чего там? Что застопорил? Павел протянул к ремню руку:
- Дай, наверну маленько.
Буденновец недоверчиво посмотрел на незнакомого красноармейца,
нерешительно снимая с плеча ремень.
Павел привычным жестом вскинул гармонь на колено. Веером вывернул
волнистые мехи и рванул с переборами, с перехватами во весь гармоний дух:

Эх, яблочко,
Куда котишься?
В Губчека попадешь,
Не воротишься.

На лету подхватил знакомый мотив Топтало. И, взмахнув руками, словно
птица, понесся по кругу, выкидывая невероятные кренделя, ухарски шлепая себя
по голенищам, по коленям, по затылку, по лбу, оглушительно ладонью по
подошве и, наконец, по раскрытому рту.
А гармонь подхлестывала, подгоняла в буйном, хмельном ритме, и Топтало
завертелся, словно волчок, по кругу, выкидывая ноги, задыхаясь:
- Их, ах, их, ах!

Пятого июня 1920 года после нескольких коротких ожесточенных схваток
1-я Конная армия Буденного прорвала польский фронт на стыке 3-й и 4-й
польских армий, разгромив заграждавшую ей дорогу кавалерийскую бригаду
генерала Савицкого, и двинулась по направлению Ружин.
Польское командование для ликвидации прорыва с лихорадочной
поспешностью создало ударную группу. Пять бронированных гусениц-танков,
только что снятых с платформы станции Погребище, спешили к месту схватки.
Но Конная армия обошла Зарудпицы, из которых готовился удар, и
очутилась в тылу польских армий.
По пятам 1-й Конной бросилась кавалерийская дивизия генерала
Корницкого. Ей было приказано ударить в тыл 1-й Копной армии, которая, по
мнению польского командования, должна была устремиться на важнейший
стратегический пункт тыла поляков - Казатин. Но это не облегчило положения
белополяков. Хотя на другой день они и зашили дыру, пробитую на фронте, и за
Конной армией сомкнулся фронт, по в тылу у них оказался могучий конный
коллектив, который, уничтожив тыловые базы противника, должен был обрушиться
на киевскую группу поляков. На пути своего продвижения конные дивизии
уничтожали небольшие железнодорожные мосты и разрушали железные дороги,
чтобы лишить поляков путей отступления.
Получив от пленных сведения о том, что в Житомире находится штаб армии,
- на самом деле там был даже штаб фронта, - командарм Конной решил захватить
важные железнодорожные узлы и административные центры - Житомир и Бердичев.
Седьмого июня на рассвете на Житомир уже мчалась четвертая кавалерийская
дивизия.
В одном из эскадронов на месте погибшего Кулябко правофланговым скакал
Корчагин. Он был принят в эскадрон по коллективной просьбе бойцов, не
пожелавших отпустить такого знаменитого гармониста,
Развернулись веером у Житомира, не осаживая горячих коней, заискрились
на солнце серебряным блеском сабель.
Застонала земля, задышали кони, привстали на стремена бойцы.
Быстро-быстро бежала под ногами земля. И большой город с садами спешил
навстречу дивизии. Проскочили первые сады, ворвались в центр, и страшное,
жуткое, как смерть, "даешь!" потрясло воздух.
Ошеломленные поляки почти не оказывали сопротивления. Местный гарнизон
был раздавлен.
Пригибаясь к шее лошади, летел Корчагин. Рядом на вороном тонконогом
коне - Топтало.
На глазах у Павла срубил неумолимым ударом лихой буденновец не
успевшего вскинуть к плечу винтовку легионера.
Со скрежетом ударяли о камень мостовой кованые копыта. И вдруг на
перекрестке - пулемет, прямо посреди дороги, и, пригнувшись к нему, трое в
голубых мундирах и четырехугольных конфедератках. Четвертый, с золотым
жгутом змеей на воротнике, увидев скачущих, выбросил вперед руку с маузером.
Ни Топтало, ни Павел не могли сдержать коней и прямо в когти смерти
рванули на пулемет. Офицер выстрелил в Корчагина... Мимо... Воробьем
чиркнула пуля у щеки, и, отброшенный грудью лошади, поручик, стукнувшись
головой о камин, упал навзничь. В ту же секунду захохотал дико, лихорадочно
спеша, пулемет. И упал Топтало вместе с вороным, ужаленный десятком шмелей.
Вздыбился конь Павла, испуганно храпя, рывком перенес седока через
упавших, прямо на людей у пулемета, я шашка, описав искровую дугу, впилась в
голубой квадрат фуражки.
Снова сабля взметнулась в воздухе, готовая опуститься на другую голову.
Но горячий конь отпрянул в сторону.
Словно бешеная горная река, вылился на перекресток эскадрон, и десятки
сабель заполосовали в воздухе.
Длинные узкие коридоры тюрьмы огласились криками.
В камерах, до отказа наполненных людьми с измученными, изможденными
лицами, волнение. В городе бой - разве можно поверить, что это свобода, что
это неведомо откуда ворвавшиеся свои?
Выстрелы уже во дворе. По коридорам бегут люди. И вдруг родное,
непередаваемо родное: "Товарищи, выходи!"
Павел подбежал к закрытой двери с маленьким окошком, к которому
устремились десятки глаз. Яростно ударил по замку прикладом. Еще и еще!
- Подожди, я в него бонбой, - остановил Павла Миронов и вытащил из
кармана гранату.
Взводный Цыгарченко вырвал гранату:
- Стоп, психа, что ты, очумел? Сейчас ключи принесут. Где нельзя
взломать, ключами откроем.
По коридору уже вели сторожей, подталкивая их наганами. Коридор
наполнялся оборванными, немытыми, охваченными безумной радостью людьми.
Распахнув широкую дверь, Павел вбежал в камеру:
- Товарищи, вы свободны! Мы - буденновцы, наша дивизия взяла город.
Какая-то женщина с влажными от слез глазами бросилась к Павлу и, обняв,
словно родного, зарыдала.
Дороже всех трофеев, дороже победы было для бойцов дивизии освобождение
пяти тысяч семидесяти одного большевика, загнанных белополяками в каменные
коробки и ожидавших расстрела или виселицы, и двух тысяч политработников
Красной Армии. Для семи тысяч революционеров беспросветная ночь стала сразу
ярким солнцем горячего июньского дня.
Один из заключенных, с желтым, как лимонная корка, лицом, радостно
кинулся к Павлу. Это был Самуил Лехер, наборщик типографии из Шепетовки.
Павел слушал рассказ Самуила. Лицо его покрылось серым налетом. Самуил
рассказывал о кровавой трагедии в родном городке, и слова его падали на
сердце, как капли расплавленного металла.
- Забрали пас ночью всех сразу, выдал негодяй-провокатор. Очутились все
мы в лапах военной жандармерии. Били нас, Павел, страшно. Я мучился меньше
других: после первых же ударов свалился замертво на пол, но другие покрепче
были. Скрывать нам было нечего. Жандармерия знала все лучше нас. Знали
каждый наш шаг.
Еще бы не знать, когда среди нас сидел предатель! Не рассказать мне про
эти дни. Ты знаешь, Павел, многих: Валю Брузжак, Розу Грицман из уездного
города, совсем девочка, семнадцати лет, хорошая дивчина, глаза у нее
доверчивые такие были, потом Сашу Буншафта, знаешь, наш же наборщик, веселый
такой парнишка, он всегда на хозяина карикатуры рисовал. Ну так вот, он,
потом двое гимназистов - Новосельский и Тужиц. Ну, ты этих знаешь. А другие
все из уездного городка и местечка. Всего было арестовано двадцать девять
человек, среди них шесть женщин. Всех их мучили зверски. Валю и Розу
изнасиловали в первый же день. Издевались, гады, как кто хотел. Полумертвыми
приволокли их в камеры. После этого Роза стала заговариваться, а через
несколько дней совсем лишилась рассудка.
В ее сумасшествие не верили, считали симулянткой и на каждом допросе
били. Когда ее расстреливали, страшно было смотреть. Лицо было черно от
побоев, глаза дикие, безумные - старуха.
Валя Брузжак до последней минуты держалась хорошо. Они умерли как
настоящие бойцы. Я не знаю, где брались у них силы, но разве можно
рассказать, Павел, о смерти их? Нельзя рассказать. Смерть их ужаснее слов...
Брузжак была замешана в самом опасном: это она держала связь с
радиотелеграфистами из польского штаба, и ее посылали в уезд для связи, и у
нее при обыске нашли две гранаты и браунинг. Гранаты ей передал этот же
провокатор. Все было устроено так, чтобы обвинить в намерении взорвать штаб.
Эх, Павел, не могу я говорить о последних днях, но, раз ты требуешь, я
скажу. Полевой суд постановил: Валю и двух других - к повешению, остальных
товарищей - к расстрелу.
Польских солдат, среди которых мы проводили работу, судили за два дня
раньше нас.
Молодого капрала, радиотелеграфиста Снегурко, который до войны работал
электромонтером в Лодзи, обвинили в измене родине и в коммунистической
пропаганде среди солдат и приговорили к расстрелу. Он не подал прошения о
помиловании и был расстрелян через двадцать четыре часа после приговора.
Валю вызвали по его делу как свидетеля. Она рассказала нам. что
Снегурко признал, что вел коммунистическую пропаганду, но резко отверг
обвинение в измене родине. "Мое отечество, - сказал он, - это Польская
советская социалистическая республика. Да, я член Коммунистической партии
Польши, солдатом меня сделали насильно. И я открывал глаза таким же, как я,
солдатам, которых вы на фронт гнали. Можете меня за это повесить, но я своей
отчизне не изменял и не изменю. Только наши отечества разные. Ваше -
панское, а мое - рабоче-крестьянское. И в том моем отечестве, которое будет,
- а в этом глубоко уверен, - никто меня изменником не назовет".
После приговора нас всех уже держали вместе. А перед казнью перегнали в
тюрьму. За ночь приготовили виселицу напротив тюрьмы, у больницы; у самого
леса, немного поодаль, у дороги, где обрыв, выбрали место для расстрела; там
и общий ров вырыли для нас.
В городе приговор был вывешен - всем было известно, а расправу над нами
поляки решили учинить при народе, днем, чтобы всякий видел и боялся. И с
утра начали сгонять из города к виселице народ. Некоторые шли из
любопытства, - хоть и страшно, но шли. Толпа у виселиц громадная. Куда глаз
достанет, все людские головы. Тюрьма, знаешь, забором из бревен обнесена.
Тут же, у тюрьмы, поставили виселицы, к нам слышен был гул голосов. На улице
сзади пулеметы поставили, конную и пешую жандармерию со всего округа
согнали. Целый батальон оцепил огороды и улицы. Для приговоренных к
повешению яму особую вырыли тут же, у виселицы. Ожидали мы конца молча,
изредка перекидываясь словами. Обо всем переговорили накануне, тогда же и
попрощались. Только Роза шептала что-то невнятное в углу камеры,
разговаривая сама с собой. Валя, истерзанная насилием и побоями, не могла
ходить и больше лежала. А коммунистки из местечка, родные сестры, обнявшись,
прощались и, не выдержав, зарыдали. Степанов, из уезда, молодой, сильный,
как борец, парень, - при аресте двоих жандармов ранил, отбиваясь, -
настойчиво требовал от сестер: "Не надо слез, товарищи! Плачьте здесь, чтобы
не плакать там. Нечего собак кровавых радовать. Все равно нам пощады не
будет, все равно погибать приходится, так давайте умирать по-хорошему. Пусть
никто из нас не ползет на коленях. Товарищи, помните, умирать надо хорошо".
И вот пришли за нами. Впереди Шварковский, начальник контрразведки, -
садист, бешеная собака. Он если не насиловал, то жандармам давал насиловать,
а сам любовался. От тюрьмы к виселице через дорогу коридор из жандармов
устроили. И стояли эти "канарики", как их за желтые аксельбанты называли, с
палашами наголо.
Выгнали нас прикладами во двор тюрьмы, по четверо построили и, открыв
ворота, повели на улицу. Нас поставили перед виселицей, чтобы мы видели
гибель товарищей, а потом наступил и наш черед. Виселица высокая, из толстых
бревен сбитая. На ней три петли из толстой крученой веревки, подмостки с
лесенкой упираются в откидывающийся столбик. Море людское чуть слышно шумит,
колышется. Все глаза на нас устремлены. Узнаем своих.
На крыльце, поодаль, собралась польская шляхта с биноклями, офицеры
среди них. Пришли посмотреть, как большевиков вешать будут.
Снег под ногами мягкий, лес от него седой, деревья словно ватой
обсыпаны, снежинки кружатся, опускаются медленно, на лицах наших горячих
тают, и подножка снегом запорошена. Все мы почти раздеты, но никто стужи не
чувствует, а Степанов даже и не замечает, что стоит в одних носках.
У виселицы прокурор военный и высшие чины. Вывели из тюрьмы наконец
Валю и тех двоих товарищей, что к повешению. Взялись они все трое под руку.
Валя в середине, сил у нее идти не было, товарищи поддерживали, а она прямо
идти старается, помня Степанова слова: "Умирать надо хорошо". Без пальто она
была, в вязаной кофточке.
Шварковскому, видно, не понравилось, что под руку шли, толкнул идущих.
Валя что-то сказала и за это слово со всего размаха хлестнул ее по лицу
нагайкой конный жандарм.
Страшно закричала в толпе какая-то женщина, забилась в крике безумном,
рвалась сквозь цепь к идущим, но ее схватили, уволокли куда-то. Наверно,
мать Вали. Когда были недалеко от виселицы, запела Валя. Не слыхал никогда я
такого голоса - с такой страстью может петь только идущий на смерть. Она
запела "Варшавянку"; ее товарищи тоже подхватили. Хлестали нагайки конных;
их били с тупым бешенством. Но они как будто не чувствовали ударов. Сбив с
ног, их к виселице волокли, как мешки. Бегло прочитали приговор и стали
вдевать в петли. Тогда запели мы:

Вставай, проклятьем заклейменный...

К нам кинулись со всех сторон; я только видел, как солдат прикладом
выбил столбик из подножки, и все трое задергались в петлях...
Нам, десяти, уже у самой стенки прочитали приговор, в котором
заменялась смертная казнь генеральской милостью - двадцатилетней каторгой.
Остальных шестнадцать расстреляли.
Самуил рванул ворот рубахи, словно он его душил.
- Три дня повешенных не снимали. У виселицы день и ночь стоял патруль.
Потом к нам в тюрьму привели новых арестованных. Они рассказывали: "На
четвертый день оборвался товарищ Тобольдин, самый тяжелый, и тогда сняли
остальных и зарыли тут же".
Но виселица стояла все время. И когда нас уводили сюда, мы ее видели.
Так и стоит с петлями, ожидая новых жертв.
Самуил замолчал, устремив неподвижный взгляд куда-то вдаль. Павел не
заметил, что рассказ окончен.
В его глазах отчетливо вырастали три человеческих тела, безмолвно
покачивающихся, со страшными, запрокинутыми набок головами.
На улице резко играли сбор. Этот звук заставил очнуться Павла. Он тихо,
чуть слышно сказал:
- Пойдем отсюда, Самуил!
По улице, оцепленные кавалерией, шли пленные, польские солдаты. У ворот
тюрьмы стоял комиссар полка, дописывал в полевую книжку приказ.
- Возьмите, товарищ Антипов, - передал он записку коренастому
комэскадрона. - Нарядите разъезд и всех пленных направляйте в
Новоград-Волынский. Раненых перевязать, положить в повозки и тоже по тому
направлению. Отвезите верст за двадцать от города - и пусть катятся. Нам
некогда с ними возиться.
Смотрите, чтобы никаких грубостей в отношении пленных не было.
Садясь в седло, Павел обернулся к Самуилу:
- Ты слыхал? Они наших вешают, а их провожай к своим без грубостей! Где
взять силы?
Комполка повернул к нему голову, всмотрелся. Павел услыхал твердые,
сухие слова, произнесенные комполка как бы про себя:
- За жестокое отношение к безоружным пленным будем расстреливать. Мы не
белые!
И, отъезжая от ворот, Павел вспомнил последние слова приказа
Реввоенсовета, прочитанные перед всем полком:
"Рабоче-крестьянская страна любит свою Красную Армию. Она гордится ею.
Она требует, чтобы на знамени ее не было ни одного пятна".
- Ни одного пятна, - шепчут губы Павла.

В то время когда 4-я кавалерийская дивизия взяла Житомир, в районе села
Окуниново форсировала реку Днепр 20-я бригада 7-й стрелковой дивизии,
входящая в состав ударной группы товарища Голикова.
Группе, состоявшей из 25-Й стрелковой дивизии и Башкирской
кавалерийской бригады, было приказано, переправившись через Днепр,
перерезать железную дорогу Киев-Коростень у станции Ирша. Этим маневром
отрезался единственный путь отступления полякам из Киева. Здесь при
переправе погиб член шепетовской комсомольской организации Миша Левчуков.
Когда бежали по шаткому понтону, оттуда, из-за горы, злобно шипя,
пролетел над головами снаряд и рванул воду в клочья. И в тот же миг юркнул
под лодку понтона Миша. Глотнула его вода, назад не отдала, только
белобрысый, в фуражке с оторванным козырьком красноармеец Якименко удивленно
вскрикнул:
- Чи ты не сгоришь? То це ж Мишка пид воду пишов, пропав хлопец, як
корова злызнула! - Он было остановился, испуганно уставившись в темную воду,
но сзади на него набежали, затолкали:
- Чего рот разинул, дурень! Пошел вперед!
Некогда было раздумывать о товарище. Бригада и так отстала от других,
уже занявших правый берег.
И о гибели Миши Сережа узнал спустя четыре дня, когда бригада с боем
захватила станцию Буча и, поворачиваясь фронтом к Киеву, выдерживала
ожесточенные атаки поляков, пытавшихся прорваться на Коростень.
В цепи рядом с Сережей залег Якименко. Прекратив бешеную стрельбу, с
трудом открыл затвор раскаленной винтовки и, пригибая голову к земле,
повернулся к Сереже:
- Винтовка передышки требует, як огонь!
Сергей едва расслышал его за грохотом выстрелов. Когда немного утихло,
Якименко как-то вскользь сообщил:
- А твой товарищ утонул в Днепре. Я и недосмотрел, як вин нырнув в
воду, - закончил он свою речь и, потрогав рукой затвор, вынув из подсумка
обойму, стал деловито заправлять се в магазинную коробку.

Одиннадцатая дивизия, направленная на захват Бердичева, встретила в
городе ожесточенное сопротивление поляков.
На улицах завязался кровавый бой. Преграждая дорогу коннице, строчили
пулеметы. Но город был взят, и остатки разбитых польских войск бежали. На
вокзале захватили поездные составы. Но самым страшным ударом для поляков был
взрыв миллиона орудийных снарядов - огневой базы польского фронта. В городе
стекла сыпались мелким щебнем и дома, как картонные, дрожали от взрывов.
Удар по Житомиру и Бердичеву был для поляков ударом с тыла, и они двумя
потоками поспешно отхлынули от Киева, отчаянно пробивая себе дорогу из
железного кольца.
Павел потерял ощущение отдельной личности. Все эти дни были напоены
жаркими схватками. Он, Корчагин, растаял в массе и, как каждый из бойцов,
как бы забыл слово "я", осталось лишь "мы": наш полк, наш эскадрон, наша
бригада.
А события мчались с ураганной быстротой. Каждый день приносил новое.
Конная лавина буденновцев, не переставая, наносила удар за ударом,
исковеркав и изломав весь польский тыл. Напоенные хмелем побед, со страстной
яростью кидались кавалерийские дивизии в атаки на Новоград-Волынский -
сердце польского тыла.
Откатываясь назад как волна от крутого берега отходили и снова
бросались вперед со страшным: "Даешь!"
Ничто не помогало полякам: ни сети проволочных заграждений, ни
отчаянное сопротивление гарнизона, засевшего в городе. Утром 27 июня,
переправившись в конном строю через реку Случ, буденновцы ворвались в
Новоград-Волынский, преследуя поляков по направлению местечка Корец. В это
же время сорок пятая дивизия перешла реку Случ у Нового Мироноля, а
кавалерийская бригада Котовского бросилась на местечко Любар.
Радиостанция 1-й Конной принимала приказ командующего фронтом направить
всю конницу на захват Ровно. Непреодолимое наступление красных дивизий гнало
поляков разрозненными, деморализованными, ищущими спасенья группами.
Однажды посланный комбригом на станцию, где стоял бронепоезд, Павел
встретился с тем, с кем встретиться никак не ожидал. Конь с разбегу взял
насыпь. Павел натянул поводья у переднего вагона, закрашенного серым цветом,
Грозный своей неприступностью, с черными жерлами орудий, запрятанных в
башни, стоял бронепоезд. Возле него возилось несколько замасленных фигур,
приподымая тяжелую, стальную завесу у колес.
- Где можно найти командира бронепоезда? - спросил Павел красноармейца
в кожанке, несущего ведро с водой.
- Вон там, - махнул тот рукой к паровозу. Останавливаясь у паровоза,
Корчагин спросил:
- Кто командир?
Затянутый в кожу с головы до ног человек с рябинкой оспы на лице
повернулся к нему:
- Я!
Павел вытащил из кармана пакет.
- Вот приказ комбрига. Распишитесь на конверте.
Командир, прилаживая на колене конверт, расписывался. У среднего
паровозного колеса возилась с масленкой чья-то фигура, Павел видел лишь
широкую спину, из кармана кожаных брюк торчала рукоятка нагана.
- Вот, получи расписку, - протянул Павлу конверт человек в кожаном.
Павел подбирал поводья, готовясь к отъезду. Человек у паровоза
выпрямился во весь рост и обернулся. В ту же минуту Павел соскочил с лошади,
словно его ветром сдуло.
- Артем, братишка!
Весь измазанный в мазуте машинист быстро поставил масленку и схватил в
медвежьи объятия молодого красноармейца.
- Павка! Мерзавец! Ведь это же ты! - крикнул он, не веря своим глазам.
Командир бронепоезда с удивлением смотрел на эту сцену.
Красноармейцы-артиллеристы рассмеялись:
- Видишь, братки встретились.

Девятнадцатого августа в районе Львова Павел потерял в бою фуражку. Он
остановил лошадь, но впереди уже срезались эскадроны с польскими цепями. Меж
кустов лощинника летел Демидов. Промчался вниз к реке, на ходу крича:
- Начдива убили!
Павел вздрогнул. Погиб Летунов, героический его начдив, беззаветной
смелости товарищ. Дикая ярость охватила Павла.
Полоснув тупым концом сабли измученного, с окровавленными удилами
Гнедка, помчал в самую гущу схватки.
- Руби гадов! Руби их! Бей польскую шляхту! Летунова убили! - И
сослепу, не видя жертвы, рубанул фигуру в зеленом мундире. Охваченные
безумной злобой за смерть начдива, эскадронцы изрубили взвод легионеров.
Вынеслись на поле, догоняя бегущих, но по ним уже била батарея: рвала
воздух, брызгая смертью, шрапнель.
Перед глазами Павла вспыхнуло магнием зеленое пламя, громом ударило в
уши, прижгло каленым железом голову. Страшно, непонятно закружилась земля и
стала поворачиваться, перекидываясь набок.
Как соломинку, вышибло Павла из седла. Перелетая через голову Гнедка,
тяжело ударился о землю. И сразу наступила ночь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

У спрута глаз выпуклый, с кошачью голову, тускло-красный, середина
зеленая, горит-переливается живым светом. Спрут копошится десятками щупалец;
они, словно клубок змей, извиваются, отвратительно шурша чешуей кожи. Спрут
движется. Он видит его почти у самых глаз. Щупальца поползли по телу, они
холодны и жгутся, как крапива. Спрут вытягивает жало, и оно впивается, как
пиявка, в голову и, судорожно сокращаясь, всасывает в себя кровь. Он
чувствует, как кровь переливается из его тела в разбухающее туловище спрута.
А жало сосет, сосет, и там, где оно впилось в голову, невыносимая боль.
Где-то далеко-далеко слышны человеческие голоса:
- Какой у него сейчас пульс?
И еще тише отвечает другой голос, женский:
- Пульс у пего сто тридцать восемь. Температура тридцать девять и пять.
Все время бред.
Спрут исчез, но боль от жала осталась. Павел чувствует: чьи-то пальцы
дотрагиваются до его руки выше кисти. Он старается открыть глаза, но веки до
того тяжелы, что нет сил их разнять. Отчего так жарко? Мать, видно, натопила
печь. Но опять где-то говорят люди:
- Пульс сейчас сто двадцать два.
Он пытается открыть веки. А внутри огонь. Душно.
Пить, как хочется пить! Он сейчас встанет, напьется. Но почему он не
встает? Только хотел шевельнуться, но тело чужое, непослушное, не его тело.
Мать сейчас принесет воды. Он ей скажет: "Я хочу воды". Что-то около него
шевелится. Не спрут ли опять подбирается? Вот он, вот красный цвет его
глаза...
Издали слышится тихий голос:
- Фрося, приносите воды!
"Чье это имя?" - силится вспомнить Павел, но от усилия погружается в
темноту. Выплыл оттуда и снова вспомнил: "Хочу пить".
Слышит голоса:
- Он, кажется, приходит в себя.
И уже отчетливее, ближе нежный голос:
- Вы хотите пить, больной?
"Неужели я больной или это не мне говорят? Да ведь я болею тифом, вот
оно что". И в третий раз пытается открыть веки. Наконец удается. В узкую
щель открывшегося глаза первое, что ощутил, - это красный шар над головой,
но его закрывает что-то темное; это темное нагибается к нему, и губы ощущают
твердый край стакана и влагу, живительную влагу. Огонь внутри потухает.
Прошептал удовлетворенно:
- Вот теперь хорошо.
- Больной, вы меня видите?
Это спрашивает то темное, стоящее над ним, и, уже засыпая, все же успел
ответить:
- Не вижу, а слышу...
- Кто бы мог сказать, что он выживет? А он, смотрите, выцарапался в
жизнь. Удивительно крепкий организм. Вы, Нина Владимировна, можете
гордиться. Вы его буквально выходили.
И голос женский, волнуясь:
- О, я очень рада!
После трипадцатидневного беспамятства к Корчагину возвратилось
сознание.
Молодое тело не захотело умереть, и силы медленно приливали к нему. Это
было второе рождение, все казалось новым, необычным. Только голова тяжестью
непреодолимой лежала неподвижно в гипсовой коробке, и не было сил сдвинуть
ее с места. Но вернулось ощущение тела, и уже сжимались и разжимались пальцы
рук.

Нина Владимировна, младший врач клинического военного госпиталя, за
маленьким столиком в своей квадратной комнате перелистывала толстую в
сиреневой обложке тетрадь. В ней мелким, с наклоном почерком были нанесены
короткие записи:
"26 августа 1920 года
Сегодня к нам из санитарного поезда привезли группу тяжелораненых. На
койке в углу у окна положили красноармейца с разбитой головой. Ему лишь
семнадцать лет. Мне передали пачку его документов, найденных в карманах,
положенных в конверт вместе с врачебными записями. Его фамилия Корчагин,
Павел Андреевич. Там были: затрепанный билетик No 967 Коммунистического
союза молодежи Украины, изорванная красноармейская книжка а выписка из
приказа по полку. В ней говорилось, что красноармейцу Корчагину за боевое
выполнение разведки объявляется благодарность. И записка, сделанная, видно,
рукою хозяина:
"Прошу товарищей в случае моей смерти написать моим родным: город
Шепетовка, депо, слесарю Артему Корчагину".
Раненый в беспамятстве с момента удара осколком с 19 августа. Завтра
его будет смотреть Анатолий Степанович.

27 августа
Сегодня осматривали рану Корчагина. Она очень глубокая, пробита
черепная коробка, от этого парализована вся правая сторона головы. В правом
глазу кровоизлияние. Глаз вздулся.
Анатолий Степанович хотел глаз вынуть, чтобы избежать воспаления, но я
уговорила его не делать этого, пока есть надежда на уменьшение опухоли. Он
согласился.
Мною руководило исключительно эстетическое чувство. Если юноша выживет,
зачем его уродовать, вынимая глаз.
Раненый все время бредит, мечется, около него приходится постоянно
дежурить. Я отдаю ему много времени. Мне очень жаль его юность, и я хочу
отвоевать ее у смерти, если мне удастся.
Вчера я пробыла несколько часов в палате после смены: он самый тяжелый.
Вслушиваюсь в его бред. Иногда он бредит, словно рассказывает. Я узнаю
многое из его жизни, но иногда он жутко ругается. Брань эта ужасна. Мне
почему-то больно слышать от него такие страшные ругательства. Анатолий
Степанович говорит, что он не выживет. Старик бурчит сердито: "Я не понимаю,
как это можно почти детей принимать в армию? Это возмутительно".

30 августа
Корчагин все еще в сознание не пришел. Он лежит в особой палате, там
лежат умирающие. Около него, почти не отходя, сидит санитарка Фрося. Она,
оказывается, знает его. Они когда-то давно работали вместе. С каким теплым
вниманием она относится к этому больному! Теперь и я чувствую, что его
положение безнадежно.

2 сентября
Одиннадцать часов вечера. Сегодня у меня замечательный день. Мой
больной, Корчагин, пришел в себя, ожил. Перевал пройден. Последние два дня я
не уходила домой.
Сейчас не могу передать своей радости, что спасен еще один. В нашей
палате одной смертью меньше. В моей изнуряющей работе самое радостное - это
выздоровление больных. Они привязываются ко мне, как дети.
Их дружба искренна и проста, и когда расстаемся, иногда даже плачу. Это
немного смешно, но это правда.

10 сентября.
Я написала сегодня первое письмо Корчагина к родным. Он пишет, что
легко ранен, скоро выздоровеет и приедет; он потерял много крови, бледен,
как вата, еще очень слаб.

14 сентября
Корчагин первый раз улыбнулся. Улыбка у него хорошая. Обычно он не по
годам суров. Поправляется с поразительной быстротой. С Фросей они друзья. Я
ее часто вижу у его постели. Она ему, видно, рассказала обо мне, конечно,
перехвалила, и больной встречает 'Мой приход чуть заметной улыбкой. Вчера он
спросил:
- Что это у вас, доктор, на руке черные пятна?
Я смолчала, что это следы его пальцев, которыми он до боли сжимал мою
руку во время бреда.

17 сентября
Рана на лбу Корчагина выглядит хорошо. Нас, врачей, поражает это
поистине безграничное терпение, с которым раненый переносит перевязки.
Обычно о подобных случаях много стонов и капризов. Этот же молчит и,
когда смазывают йодом развороченную рану, натягивается, как струна. Часто
теряет сознание, но вообще за весь период ни одного стона.
Уже все знают: если Корчагин стонет, значит, потерял сознание. Откуда у
него это упорство? Не знаю.

21 сентября
Корчагина на коляске вывезли первый раз на большой балкон госпиталя.
Каким глазом он смотрел в сад, с какой жадностью дышал свежим воздухом! В
его окутанной марлей голове открыт лишь один глаз. Этот глаз, блестящий,
подвижной, смотрел на мир, как будто первый раз его видел.

26 сентября
Сегодня меня вызвали вниз в приемную, там меня встретили две девушки.
Одна из них очень красивая. Они просили свидания с Корчагиным. Их фамилии
Тоня Туманова и Татьяна Бурановская. Имя Тони мне известно. Его иногда в
бреду повторял Корчагин. Я разрешила свидание.
8 октября
Корчагин первый раз самостоятельно гуляет по саду. Он неоднократно
спрашивал у меня, когда может выписаться, Я ответила, что скоро. Обе подруги
приходят к больному каждый приемный день. Я знаю, почему он не стонал и
вообще не стонет. На мой вопрос он ответил:
- Читайте роман "Овод", тогда узнаете.

14 октября
Корчагин выписался. Мы с ним расстались очень тепло. Повязка с глаза
снята, осталась лишь на лбу. Глаз ослеп, но снаружи вид нормальный. Мне было
очень грустно расставаться с этим хорошим товарищем.
Так всегда: вылечиваются и уходят от нас, чтобы, возможно, больше не
встретиться. Прощаясь, сказал:
- Лучше бы ослеп левый, - как же я стрелять теперь буду?
Он еще думает о фронте".

Первое время после лазарета Павел жил у Бурановского, где остановилась
Тоня.
Он сразу сделал попытку втянуть Тоню в общую работу. Пригласил ее на
городское собрание комсомола. Тоня согласилась, но когда она вышла из
комнаты, где одевалась, Павел закусил губы. Она была одета очень изящно,
нарочито изысканно, и он не решался вести ее к своей братве.
Тогда же произошло первое столкновение. На его вопрос, зачем она так
оделась, она обиделась:
- Я никогда не подлаживаюсь под общий тон; если тебе неудобно со мною
идти, то я останусь.
Тогда же в клубе ему было тяжело видеть ее расфранченной среди
выцветших гимнастерок и кофточек. Ребята приняли Тоню, как чужую. Она,
чувствуя это, смотрела на всех презрительно и вызывающе.
Павла отозвал в сторону секретарь комсомола товарной пристани,
плечистый парень в грубой брезентовой рубахе, грузчик Панкратов.
Недружелюбно глянул на Павла; скосив глаза на Тоню, сказал:
- Это ты, что ль, привел эту кралю сюда?
- Да, я, - жестко ответил ему Корчагин.
- М-да... - протянул Панкратов. - Вид-то у нее для нас неподходящий, на
буржуазию похоже. Как ее пропустили сюда?
У Павла застучало в висках.
- Это мой товарищ, и я ее привел сюда. Понимаешь? Она человек нам не
враждебный, только вот у нее насчет нарядов - так это правда, но ведь не
всегда по одежде ярлык надо припаивать. Я тоже понимаю, кого сюда привести
можно, и нацеливаться, товарищ, нечего.
Он хотел сказать еще что-то грубое, но сдержался, понимая, что
Панкратов высказывает общее мнение, и все свое возмущение перенес на Тоню:
"Я же ей говорил! Какому черту нужен этот форс?"
Этот вечер был началом развала дружбы. С чувством горечи и удивления
следил Павел, как ломается, казалось, так крепко сколоченная дружба.
Прошло еще несколько дней, и каждая встреча, каждая беседа вносила все
большее отчуждение и глухую неприязнь в их отношения. Дешевый индивидуализм
Тони становился непереносимым Павлу.
Необходимость разрыва была ясна обоим.
Сегодня они пришли оба в застланный умершими бурыми листьями Купеческий
сад, чтобы сказать друг другу последнее слово. Стояли у балюстрады над
обрывом; внизу серой массой воды поблескивал Днепр; против течения, из-за
громадины моста полз буксирный пароход, устало шлепая по воде крыльями
колес, таща за собой две пузатые баржи. Заходящее солнце красило золотыми
мазками Труханов остров и ярким полымем стекла домиков.
Тоня смотрела на золотые лучи и проговорила с глубокой грустью:
- Неужели паша дружба угаснет, как угасает сейчас солнце?
Он смотрел на нее не отрываясь; крепко сдвинув брови, тихо ответил:
- Тоня, мы уже говорили об этом. Ты, конечно, знаешь, что я тебя любил
и сейчас еще любовь моя может возвратиться, но для этого ты должна быть с
нами. Я теперь не тот Павлушка, что был раньше. И я плохим буду мужем, если
ты считаешь, что я должен принадлежать прежде тебе, а потом партии. А я буду
принадлежать прежде партии, а потом тебе и остальным близким.
Тоня с тоской глядела на синеву реки, и глаза ее наполнились слезами.
Павел смотрел на ее знакомый профиль, на густые каштановые волосы, и к
сердцу прилила волна жалости к девушке, когда-то такой дорогой и близкой.
Он осторожно положил свою руку на ее плечо:
- Бросай все, что тебя вяжет. Идем к нам. Будем вместе добивать господ.
У нас есть много девушек хороших, вместе с нами они несут всю тяжесть борьбы
ожесточенной, вместе с нами переносят все лишения. Они, может, не такие
образованные, как ты, но почему, почему ты не хочешь быть с нами? Ты
говоришь, что тебя Чужанин силком взять хотел, но это же выродок, а не боец.
Говоришь, встретили тебя недружелюбно, а зачем же ты оделась, словно на
буржуйский бал? Гордость зашибла: не буду, мол, подлаживаться под грязные
гимнастерки. У тебя нашлась смелость полюбить рабочего, а полюбить идею не
можешь. Мне жаль с тобой расстаться, и о тебе вспоминать хотелось бы
хорошо...
Он замолчал.
На другой день на улице Павел увидел приказ за подписью председателя
губернской Чека Жухрая. Сердце у него дрогнуло. Насилу добился он до матроса
- не пускали. Такую "волынку" завел, что часовые арестовать собрались. Все
же добился.
Встретились с Федором хорошо. Руку у Федора отбил снаряд. Тут же
сговорились о работе.
- Будем с тобой контру здесь душить, пока и" фронт у тебя сил нет.
Завтра же и приходи, - сказал Жухрай.

Борьба с белополяками закончилась. Красные армии, бывшие почти у стен
Варшавы, израсходовав все материальные и физические силы, оторванные от
своих баз, не могли взять последнего рубежа, отошли обратно. Случилось "чудо
на Висле", как поляки называют отход красных от Варшавы. Белопанская Польша
осталась жить. Мечту о Польской советской социалистической республике пока
не удалось осуществить.
Страна, залитая кровью, требовала передышки.
Павлу не пришлось увидеться со своими, так как городок Шепетовка опять
был занят белополяками и стал временной границей фронта. Шли мирные
переговоры. Дни и ночи Павел проводил в Чрезвычайной комиссии, выполняя
разные поручения. Жил он в комнате Федора. Узнав о занятии городка поляками,
Павел загрустил.
- Что же, Федор, значит, мать за границей останется, если перемирие на
этом закончится?
Но Федор его успокаивал:
- Наверное, граница через Горынь по реке пойдет. Так что город за нами
останется. Скоро узнаем.
С польского фронта на юг перебрасывались дивизии. Пользуясь передышкой,
из Крыма выполз Врангель. И в то время, когда республика напрягала все силы
на польском фронте, врангелевцы продвинулись с юга на север, вдоль Днепра,
пробираясь к Екатеринославской губернии.
Для ликвидации этого последнего контрреволюционного гнезда, пользуясь
окончанием войны с поляками, страна бросила на Крым свои армии.
Через Киев на юг проходили эшелоны, груженные людьми, повозками,
кухнями, орудиями. В участковой транспортной Чека шла лихорадочная работа.
Весь этот поток составов создавал "пробки", и тогда вокзалы забивались до
отказа, и движение срывалось, гак как не было ни одного свободного пути. А
аппараты выбрасывали полосочки лент с ультимативными телеграммами. В них
приказывалось освободить путь для такой-то дивизии. Ползли бесконечные
полосочки, крапленные черточками лепты, и в каждой из них было "вне всякой
очереди... в порядке боевого приказа... немедленно освободить путь..." И
почти в каждой из них упоминалось, что за неисполнение виновные будут
преданы суду революционного военного трибунала.
А ответственный за "пробки" был УТЧК.
Сюда врывались, размахивая наганом, командиры частей, требуя
немедленного продвижения их эшелонов вперед согласно вот такой-то телеграмме
командарма, за номером таким-то.
Никто из них не хотел слушать, что этого сделать невозможно. "Душа вон,
а пропускай вперед!" И начиналась страшная ругань. В особо сложных случаях
срочно вызывали Жухрая. И тогда, готовые перестрелять друг друга,
разгоряченные люди утихали.
Железная фигура Жухрая, холодно-спокойная, и голос тугой, не
допускающий возражений, заставляли засовывать в кобуры вынутые наганы.
Выбирался Павел на перрон из комнаты вместе с колючей болью в голове.
Разрушающе действовала на нервы чекистская работа.
Однажды на поездной платформе, наполненной зарядными ящиками, Павел
увидел Сережу. Бруэжак свалился на него с платформы, чуть не сшиб на землю и
крепко тискал в объятиях:
- Павка! Чертяка, я тебя сразу узнал.
Друзья не знали, о чем спрашивать друг друга, о чем рассказывать. Ведь
так много было пережито за это время. Спрашивали и, не дожидаясь ответа,
отвечали сами. И не заметили гудков. Лишь когда медленно поползли вагоны,
разорвали объятия.
Что было делать? Встреча прервалась, поезд все прибавлял ход. И, чтобы
не отстать, Сережа, последний раз крикнув что-то другу, побежал по перрону,
цепляясь за открытую дверь теплушки; его подхватило несколько рук, втянули
внутрь. А Павел стоял и смотрел вслед и только теперь вспомнил, что Сережа
не знает о гибели Вали. Сережа ведь не был в родном городе. А он, Павел, ему
этого не сказал, ошеломленный встречей.
"Пусть едет спокойно, хорошо, что не знает", - думал Павел. Он не знал,
что видит друга в последний раз. Не знал и Сергей, стоя иа крыше вагона,
подставляя под напор осеннего ветра грудь, что движется навстречу смерти.
- Сядь, Сережа, - уговаривал его Дорошенко, красноармеец с прогорелой
на спине шинелью.
- Ничего, мы с ветром друзья. Пусть продувает, - отвечал, смеясь,
Сережа.
И через неделю погиб в первом бою в осенней украинской степи.
Издалека примчалась слепая пуля.
Вздрогнул от удара. Шагнул навстречу жгучей боли, разорвавшей грудь,
покачнулся, не закричал, обнял воздух, горячо прижал к груди руки и,
наклонившись, будто готовился к прыжку, ударился оземь очугуневшим телом, и
в степную безгрань устремились недвижно голубые глаза его.

Нервная обстановка работы в Чека сказалась на неокрепшем здоровье
Павла. Участились контузионные боли, и наконец после двух бессонных ночей он
потерял сознание.
Тогда ом обратился к Жухраю:
- Как ты думаешь, Федор, будет ли правильно, если я перейду на другую
работу? У меня большое желание идти в главные мастерские, по своей
профессии, а то я чувствую, что у меня гайка здесь слаба. Мне в комиссии
сказали, что я к военной службе непригоден. Но тут хуже фронта. Вот эти два
дня, когда ликвидировали банду Сутыря, меня совсем подрезали. Я должен
отдохнуть от перестрелок. Ты, Федор, понимаешь, что из меня плохой чекист,
если я на ногах едва держусь.
Жухрай озабоченно посмотрел на Павла:
- Да, выглядишь ты неважно. Надо было еще раньше тебя освободить, но
это я виноват, за работой недосмотрел.
В результате этого разговора Павел очутился в губкомоле с бумажкой, в
которой значилось, что он, Корчагин, посылается в распоряжение комитета.
Вертлявый мальчишка в озорно надвинутой на нос кепке, стрельнув глазами
по бумажке, весело подмигнул Павлу:
- Из Чека? Приятное учреждение. Пожалуйста, мы тебе работенку в два
счета смастерим. У нас на ребят голодуха. Куда тебя? В губпродком хочешь?
Нет? Не надо. На пристань в агитбазу поедешь?.. Нет? Ну, напрасно. Хорошее
местечко, ударный паек...
Павел перебил паренька:
- Я на железную дорогу, в главные мастерские хочу.
Тот удивленно посмотрел на него:
- В главные мастерские? Гм... там у нас людей не требуется. В общем,
иди к Устинович. Она тебя куда-нибудь пристроит.
После короткой беседы со смуглой дивчиной было решено: Павел идет
секретарем комсомольского коллектива в мастерские без отрыва от
производства.

А в это время у ворот Крыма, в узеньком горлышке полуострова, у
старинных рубежей, отделявших когда-то крымских татар от запорожских
куреней, стояла обновленная и страшная своими укреплениями белогвардейская
твердыня - Перекоп.
За Перекопом, в Крыму, чувствуя себя в полной безопасности,
захлебывался в винной гари загнанный сюда со всех концов страны обреченный
на гибель старый мир.
И осенней, промозглой ночью десятки тысяч сынов трудового народа вошли
в холодную воду пролива, чтобы в ночь пройти Сиваш и ударить в спину врага,
зарывшегося в укреплениях. В числе тысячи шел и Жаркий Иван, бережно неся на
голове свой пулемет.
И когда с рассветом вскипел в безумной лихорадке Перекоп, когда прямо в
лоб через заграждение ринулись тысячи, в тылу у белых, на Литовском
полуострове, взбирались на берег первые колонны перешедших Сиваш. И одним из
первых, выползших на кремнистый берег, был Жаркий.
Загорелся невиданный по жестокости бой. Конница белых кидалась в диком,
зверином порыве на людей, выползавших из воды. Пулемет Жаркого брызгал
смертью, ни разу не останавливая свой бег. И ложились груды людей и лошадей
под свинцовым дождем. С лихорадочной быстротой вставлял Жаркий все новые и
новые диски.
Перекоп клокотал сотнями орудий. Казалось, сама земля проваливалась в
бездонную пропасть, и, бороздя с диким визгом небо, метались, неся смерть,
тысячи снарядов, рассыпаясь на мельчайшие осколки. Земля, взрытая,
израненная, вскидывалась вверх, черными глыбами застилая солнце.
Голова гадины была раздавлена, и в Крым хлынул красный поток, хлынули
страшные в своем последнем ударе дивизии 1-й Конной. Охваченные судорожным
страхом, белогвардейцы в панике осаждали уходящие от пристаней пароходы.
Республика прикрепляла к истрепанным гимнастеркам, там, где стучит
сердце, золотые кружочки орденов Красного Знамени, среди них была
гимнастерка пулеметчика-комсомольца Жаркого Ивана.

Мир с поляками был заключен, и городок, как надеялся Жухрай, остался за
Советской Украиной. Границей стала река в тридцати пяти километрах от
города. В декабре 1920 года памятным утром подъезжал Павел к знакомым
местам.
Вышел на запорошенный снегом перрон, мельком взглянул на вывеску
"Шепетовка 1-я", свернул сразу влево, в депо. Спросил Артема, но слесаря не
было.
Запахнул плотнее шинель, быстро пошел через лес в городок.
Мария Яковлевна обернулась на стук в дверь, приглашая войти. И когда в
дверь просунулся человек, засыпанный снегом, узнала родное лицо сына,
схватилась руками за сердце, не могла говорить от радости неизмеримой.
Прижалась всем худеньким телом к груди сына и, осыпая бесчисленными
поцелуями его лицо, плакала счастливыми слезами.
А Павел, обнимая ее, смотрел на измученное тоской и ожиданием лицо
матери с бороздками морщинок и ничего не говорил, ожидая, пока она
успокоится.
Счастье опять заблестело в глазах измученной женщины, и мать все эти
дни не могла наговориться, насмотреться на сына, увидеть которого она уже и
не чаяла. Радость ее была безгранична, когда дня через три, ночью, в
клетушку ввалился и Артем с походной сумкой за плечами.
В маленькую квартирку Корчагиных возвращались се обитатели. После
тяжелых испытаний и невзгод сошлись братья, уцелев от гибели...
- Что же вы делать теперь будете? - спрашивала Мария Яковлевна сыновей.
- Опять за подшипники примемся, мамаша, - ответил Артем.
А Павел, пробыв две недели дома, уезжал обратно в Киев, где его ждала
работа.
Использование материалов сайта «www.ostrovskiy-memory.info» возможно только с письменного разрешения администрации.
2011-2017 © - Сайт создан студией компьютерного дизайна "Агрия". Валидность HTML и CSS
Сайт создан по проекту благотворительного фонда "IRIDA" | Вход